Шумный сосед.

Дисплей дешевого смартфона загорелся в кромешной темноте лестничной площадки. Акутагава быстро нырнул в приоткрытую дверь на свой этаж, затащил сумку следом и поморщился от тусклого освещения, которое сильно раздражало глаза. Лучше бы его ослепило. Рюноске судорожно вздохнул, перехватывая сумку другой рукой и медленно побрел к квартире с отвалившимся номерным знаком. Он застыл на месте буквально на долю секунды, зачем-то огляделся, а потом внимательно прислушался, улавливая тихие, но быстро нарастающие в динамике женские стоны. Там, за соседней дверью, барышня в почти три часа ночи нисколько не стеснялась, и, если честно, Акутагаве как-то было все равно на чужие плотские утехи и время, в которое им предавались, но некоторое смущение в душе все-таки зародилось – смежные стены в квартире достаточно толстые? Ключи в руке зазвенели, Рюноске подсветил себе мобильником замочную скважину и наконец-то смог совладать с входной дверью, протискиваясь внутрь квартиры. Затхлый воздух заставил сделать два судорожных вздоха за долю секунды и закашляться: сильно пахло пылью и чем-то еще неприятным. Акутагава стиснул зубы еле заметно, услышав протяжный женский стон за стеной. – Тонкие, – пробурчал парень себе под нос, с грохотом роняя сумку на пол. Облачко пыли поднялось вверх, застыло в нескольких сантиметрах над полом, а потом медленно осело. Рюноске сделал шаг в темноту, не забыв запереть входную дверь. Он огляделся, всматриваясь в пустоту. Жаль, что въезжать приходится ночью. Соседи зашумели снова, теперь Акутагава различил мужской голос, непонятные обрывистые слова, мычание и, конечно же, фееричный вскрик приближающейся эйфории. – Кончили, – нахмурившись, снова пробурчал Рюноске себе под нос. Да, ему капитально не повезло, если парочка за стенкой окажется молодоженами, поскольку предъявить за шумное совокупление он попросту не сможет. *** Так и прошло заселение молодого студента последнего курса токийского университета. Теперь у него есть собственная квартира, чему Акутагава был бесспорно рад, поскольку общага наконец-то останется в прошлом, но, похоже, уровень шума нисколько не уменьшится. Соседи за стеной ухитрялись начинать буйство рано утром, вечером, ночью, в тишине и покое парень мог проводить разве что несколько часов днем. В остальное время квартира рядом заставляла задаваться тысячами вопросов. Грохот, визги, крики, оглушающие удары, возня и, конечно же, сладострастные громкие стоны по ночам. Акутагава даже вывел определенный график звучания неприятных звуков за неделю проживания на новом месте. Например, возня начиналась где-то с девяти утра, грохот от падения шкафа или чего потяжелее всегда слышался ближе к полудню, повторялся после четырех и где-то около девяти вечера, а сексом сосед занимался исключительно с часу до трех. Причем, каждый раз с новой женщиной. И, что примечательно, где-то под шесть утра обязательно разыгрывалась настоящая драма. Барышня дико орала, нет, не так, как несколькими часами раннее. Она будто бы срывалась с цепи, являя из себя воплощение истинной стервы, совершенно плевала на все правила приличия и обругивала недавнего любовника. Пару раз Акутагава выходил из квартиры, чтобы сделать взбесившейся фурии замечание, эти же пару раз он наблюдал окончание конфликта звонкой пощечиной. И так по кругу. Неизбежному кругу какофонии гребанных звуков, который Рюноске проходит каждый день, пытаясь как-то выкрутиться без доставления неудобства очень шумному соседу. Хотя, вообще-то, доставлял здесь неудобства именно человек за стеной. Однако Акутагава терпел. Очень настойчиво терпел, борясь с усталостью, которая накопилась за время появившегося недосыпа. Что-то в его жизни надо менять. *** На циферблате будильника снова загорелась ровная единица. За стеной послышался грохот, скрип кровати, а через минут пять протяжный стон очередной сучки, которая легла под этого шумного козла. Рюноске стиснул зубы, на ощупь нашел наушники и попытался заглушить звон голоса хотя бы ими. Но не помогло. Раздражение сжалось в тугой ком. Больше недели сосед устраивает жаркие ночи с различными пассиями. Больше недели весь день слышится чертов грохот. Больше недели Акутагава мирится с недосыпом и совершенной невозможностью заниматься и готовиться к аттестационной работе, на которую ему выделили чуть меньше месяца по времени. Больше недели он пытается не уснуть на парах. Рюноске шумно вздохнул, и в этот момент в стену громко ударили, скорее всего, руками. Женщина буквально завизжала от восторга. – Что ты там с ними делаешь? – с некой печалью в голосе заворчал Акутагава, резко подскакивая с кровати и утаскивая одеяла с подушкой на кухню. Слышимость там была куда хуже, поэтому есть шанс попытаться выспаться. Рюноске быстро зашаркал ногами, нервно рыча на каждый стон девушки за стеной, остановился возле стола и постелил себе у холодильника. Ему хватит минуты. Одной минуты. И он уснет. *** Женский вопль негодования заставил Рюноске моментально подскочить на полу. Похоже, уже было около шести утра, раз разворачивалась новая драма. Женщина орала матом, покрывала шумного соседа сотней оскорблений и называла больным. Собственно, только это Акутагава и расслышал. Он медленно встал, собрал одеяла с подушкой и побрел досыпать в комнату, стараясь игнорировать вопли неугомонной стервы. – Ничего, десять минут криков, сейчас она даст ему пощечину и съебется, – успокаивал сам себя студент, заворачиваясь на кровати в одеяло и мирно улыбаясь. О, как же было приятно почувствовать под собой мягкий матрас после нескольких часов сна на полу. Божественное чувство. Непередаваемое. Дверь соседней квартиры хлопнула, Рюноске сладко зевнул и провалился в сон, пообещав себе все-таки доставить неудобства шумному соседу. Дальше так жить он не готов. *** Грохот снова раздался ближе к полудню. Такой громкий, что кофе в чашке Акутагавы, который он оставил на тумбочке, пошел волнами. Рюноске сделал вдох, еще раз попытался прочитать страницу учебника, дописал конспект и все-таки вскочил с места. Раз уж сегодня у него нет занятий, а через несколько дней ожидается серьезная самостоятельная работа, то пора бы высказать шумному соседу собственное возмущение и негодование. Только энтузиазм резко сошел на нет в тот момент, когда Акутагава открыл входную дверь. Вежливость – то, что являлось его сутью. Уважение – основополагающая его характера. Сомнения – неотъемлемая часть самосознания. В общем, Рюноске застыл на месте, прикрыв за собой дверь. Идти или не идти? И что сказать? Не станет же он с порога наезжать за дневной шум? Это не наказывается даже по закону, ведь тонкие стены – оплошность далеко не соседа, а строителей. Тогда высказать за утренние скандалы? Это вопрос, скорее, к охамевшим женщинам. И что остается? Попросить тише трахаться? Акутагава покраснел, закашлявшись, когда представил себе сей разговор. Он судорожно вдохнул и положил ладонь на ручку. Похоже, лучше вернуться домой. Пока так. Да. Однако резкий грохот повторился, послышались еще какие-то громкие звуки, которые квалифицировать Рюноске не смог. Парень рванул с места, подскочил к двери соседней квартиры, дернул за ручку на себя и влетел внутрь, тут же опешив. Он снова застыл на месте, ртом заглатывая воздух и лихорадочно оглядывая висящее на черной, кажется, веревке тело соседа перед собой. Немой крик застрял где-то в глотке. Акутагава отступил на шаг назад, хрипнув непроизвольно. Паника нежно обняла за плечи, а потом истошно завизжала, словно раненная трезубцем сирена прямо в ухо, оглушая. Рюноске судорожно задышал, начав шлепать себя по карманам в поисках телефона. Тело будто бы колыхнулось. Хотя нет, ему показалось. Акутагава сглотнул, а труп соседа с грохотом свалился на пол. Черная веревка, похоже, не выдержала веса туши суицидника. Рюноске глубоко вдохнул, подошел ближе к телу и набрал общий телефон экстренных служб. В голове медленно зароились мысли с предположениями, например, Рюноске решил, что несчастный просто отчаялся после стольких скандалов. Ведь такое количество пощечин вполне может сломить чужой дух. В телефоне послышались мерные гудки, затем началась запись женского голоса с голосовым меню. Рюноске внимательно вслушался. Забинтованная по кисть рука сильными пальцами цепко схватилась за щиколотку парня. Тот глянул вниз на тело, потом посмотрел на свою ногу, перевел взгляд на телефон в руке и медленно побледнел. Силы воли хватило, чтобы не заорать от внезапно подступившего страха. Акутагава прижал руку ко рту и глубоко задышал. – В этот раз тоже не вышло, знаешь, повеситься на шелковом галстуке, оказывается, совсем непросто, – добродушно сказал шумный сосед, растянув свои губы в улыбке. Рюноске застыл памятником самому себе, а потом хлопнулся в обморок. *** Очнулся Акутагава также резко, как и отключился. Просто открыл глаза и воззрился в потолок, потом осмотрелся в уютно обставленной гостиной и повернулся на бок, медленно сползая с дивана на пол. Хозяина квартиры нигде не было видно, что играло Акутагаве на руку. Показываться суициднику на глаза теперь вовсе не хотелось. Осознание пришло к Рюноске сразу, поэтому он тут же понял, что где-то сильно оплошал, раз ухитрился поспать не в своей квартире, а это автоматически повышает уровень стыдливости. Щеки снова покраснели от понимания, насколько глупо он мог себя повести в совершенно абсурдной ситуации. Рюноске нахмурился, становясь суровее и серьезнее, сел на диване, а затем легко встал и направился на выход из комнаты, возле косяка буквально столкнувшись с соседом лбами. Один взгляд на эту глупую рожу прояснил все для Акутагавы в его жизни. Это было нечто невообразимо симпатичное и придурковатое, поскольку иначе выражение лица хозяина квартиры невозможно охарактеризовать, но парень, к сожалению, был из более, чем учтивых, посему никак не съязвил, а попросту отступил на два шага назад и согнулся в почтительном поклоне. Сосед насмешливо хмыкнул. – Выспался? – певуче спросил он, присмотревшись к парню. То, что незнакомец находится в его квартире, казалось, нисколько самого хозяина не волнует. – С Вами, осмелюсь сообщить, невозможно выспаться в любое время дня и ночи, – холодно и несколько грубо бросает Акутагава, уже выпрямившись. Раздражение всколыхнулось где-то на дне его пронзительного взгляда, а потом там же и потонуло. Он полностью взял себя в руки, даже румянец с щек сошел. Сосед глупо моргает и оглядывает парня с ног до головы, прижав указательный палец к подбородку. Акутагава поджимает губы, прекрасно понимая, что особой реакции не получит. Сам видел, насколько этот мужчина устойчив даже к самым громким крикам недовольных барышень. – Я зашел попросить Вас быть тише. Грохоты и шум, доносящиеся из этой квартиры утром, днем, вечером и ночью не дают заниматься ни делами, ни работой, ни элементарно спать, – серьезно говорит Рюноске, вперившись взглядом в мужчину перед собой. А потом опомнился. – Нет проблем, – легко отвечает хозяин квартиры. Он выглядит изрядно довольным жизнью, хотя вряд ли Рюноске назовет его таковым после того, что увидел в начале их знакомства. – Благодарю, – парень снова прогибается в поклоне, а потом резко выходит из гостиной в коридор, минует его и выскальзывает из квартиры, быстро возвращаясь домой. Дверь закрывается с хлопком. Рюноске с силой сжимает губы и мысленно ругает себя за несдержанность и излишне проявленные эмоции, хотя таковых почти и не было. Ничего, он станет лучше. *** Просьба сработала. По крайней мере, теперь Акутагава просыпался только раз в сутки около шести утра, чтобы послушать очередную драму. И это безумно радовало, хоть и не было в корне идеальным решением проблемы. Видимо, трахаться бесшумно его сосед умел, но сдерживать порывы истерик у женщин – нет. Однако крики и вопли по утрам – меньшая из проблем Рюноске, потому что теперь произошло то, чего он никак не ждал в свои почти двадцать один. По всему телу начался сильнейший зуд, кожа горела, кое-где появились нарывы, а прикасаться к себе было весьма неприятно и даже больно. Проявление метки соулмейта в столь позднем возрасте – редкость. Поэтому Акутагава, стиснув зубы и натянув на себя маску холодной отрешенности начал хождения по мукам, записываясь на приемы к врачам и выпрашивая различные рецепты. Анализы, разговоры, записи в карточке – специалистов в халате интересовало все, поэтому Рюноске тратил не часы, а дни, терпя дискомфорт от зуда и сбивая себе температуру жаропонижающими. Рецепт лег в руки парня на третьи сутки беготни по больницам ближе к вечеру. Комплексное индивидуальное лечение влетало в копеечку даже без фактической покупки лекарств, поэтому Рюноске предварительно сверил свои финансовые возможности со списком указанных препаратов. Выписали столько, что аптеку можно было грабить. Не иначе. *** Зайдясь сильным кашлем, парень толкнул дверь и ввалился в ярко освещенное помещенье, взглядом исследуя многочисленные витрины с различными препаратами. Акутагава хрипло выдохнул и медленно подошел к кассе, чтобы застыть истуканом. Сотрудника аптеки на месте не оказалось. В принципе, кажется, что здесь не было ни души. Дверь с глухим чпокающим звуком открылась, впуская еще одного посетителя. – А ты бледнее смерти, будь я более пуглив, уже бы отбыл в мир иной, – с напевом произнес шумный сосед, практически ровняясь с Рюноске. Парень на него не смотрит. Как-то и не хочется, но постыдные воспоминания неправильного поведения заставляют и вовсе отвернуться. Впрочем, мужчина это воспринимает как-то по-своему. Лично для Акутагавы непонятно как. Шумный сосед чуть наклоняется к самому уху Рюноске и, усмехнувшись, легко выдыхает: – Чем-то серьезно заболел? Парень вздрагивает, но ничего не отвечает. Он лишь отходит на шаг от соседа, едва заметно глянув на него. Слишком довольный жизнью и беспечный. Акутагава до треска бумаги сжимает в руке рецепт и снова закашливается, сгибаясь пополам. В окошке мелькает фармацевт, добродушно приветствуя мужчину перед собой. – Хочу новое снотворное, и как вы думаете, сколько нужно принять, чтобы покончить с собой? – с крайним интересом спрашивает шумный сосед, заставляя Акутагаву шире раскрыть глаза от удивления. Впрочем, парень с собой очень быстро совладал, поэтому лицо его снова стало практически непроницаемым по эмоциям. Фармацевт явно задумался, вспоминая, какая же марка совсем недавно появилась на рынке, возможно, мужчина имеет ввиду что-то из рекламы. – От организма зависит, – зачем-то отвечает Рюноске, привлекая к себе внимание соседа. – Некоторые и после всей упаковки выживают, в редких случаях. Организм при этом имеет механизм защиты, поэтому не советую пробовать самоубийство с помощью снотворного, заблюете всю квартиру. В итоге приобретете расстройство желудка и необходимость устроить генеральную уборку, – мужчина тихо смеется. – Тогда посоветуешь какие-то определенные таблетки? Можно ли считать самоубийством тот случай, когда я принимаю лекарство, а оно дает сбой по противопоказаниям? Типа, указано, что может отказать сердце, и оно отказывает, – поддерживает разговор мужчина, пока фармацевт медленно бледнеет. – Не думаю. Вы принимаете его с целью излечиться, значит, противопоказания можно отнести к несчастному случаю. Если же вы специально съели упаковку противопоказанных вам таблеток, имея альтернативный вариант, тогда, возможно, вы совершили абсолютно мерзкий суицид, – с каменным лицом отвечает Акутагава, сминая рецепт в руке сильнее. – Мерзкий? – уточняет шумный сосед, уже оглядывая витрины в поисках идеального препарата для суицида. – Вы в любом случае предварительно заблюете всю квартиру, – равнодушно отвечает Рюноске, со шлепком кладя рецепт перед фармацевтом. Тот дергается, разворачивает бумажку и скрывается в подсобном помещении, чтобы набрать лекарства по списку. Минут через десять мужчина и парень уже покинули аптеку вместе, дошли до дома и скрылись за дверьми соседних квартир. *** Акутагава проснулся снова под шесть утра от абсолютно гробовой тишины. Он проморгался, перевернулся на другой бок, проверил все близлежащие часы и ничего не понял. Никаких криков, никаких воплей, ничего. Рюноске встал с кровати и быстро дошел до двери, выскользнул из квартиры и только теперь понял, в чем дело. Барышня стояла в том же месте в то же время, но не орала, а трясла руками, со психу пытаясь разбить голову соседа о стену. Она еще с минуту играла в театр одного актера, потом влепила звонкую пощечину и, цокая каблуками, направилась к лестнице. Акутагава с крайней степенью скептицизма глянул на мужчину. Тот, заметив зрителя, потянулся, словно кот, довольно улыбнулся и легко произнес одно только слово – «немая». *** Утро Рюноске не задалось, потому что к типичным симптомам проявления метки добавились насморк и кашель, который теперь раздражал слизистую горла. В общем, заболел Акутагава капитально, но в институт все-таки поперся. Уже к концу занятий голова отяжелела и загудела настолько, что мечтать парень мог только о постели и теплом чае. Однако у двери его квартиры околачивался сосед с явным намерением высказать какую-то просьбу. Акутагава остановился, почтительно поклонился, поздоровавшись все еще с незнакомцем и снова поймал себя на мысли, что голова просто раскалывается на тысячу осколков. – Я пришел за очередным советом. С таблетками действительно получается полная лажа, как насчет простого и очень скучного выстрела в голову? – мужчина будто бы воодушевился, встретившись взглядом с хмурым студентом. Рюноске с минуту простоял молча, просверливая в идиоте не одну дыру. – Если у вас есть свой пистолет, то идеальный вариант, однако курок может заесть или пуля застрянет, не пройдя весь путь, рискуете не так перехватить ствол и повредить себе руку. Это в случае, если ищите вариант наверняка. Хотя и пистолет раздобыть сейчас проблематично. К тому же, нужно выбрать, куда будете стрелять, вдруг вам важно, как вы будете выглядеть перед кремацией, – несколько ворчливо ответил Акутагава, проворачивая ключ в замочной скважине. – Насколько он хорош для двойного самоубийства? – звучит очередной заинтересованный вопрос. Несколько лживо заинтересованный, как думает Рюноске. – Не могу сказать, но куда практичнее выбирать самосожжение. Сэкономите на части церемонии, – парень шмыгнул носом, зачем-то извинился перед шумным соседом и нырнул в квартиру, практически сломя голову направляясь к чайнику. Сейчас он выпьет чего-нибудь горячего и ляжет спать. Правда, отключило его еще в коридоре. И снова перед шумным соседом. *** Очнулся Рюноске с компрессом на голове. Его встретила уютом собственная квартира, на часах показывало все девять вечера. Парень подавил стон боли и перевернулся на другой бок. Зуд распространялся по всему телу неприятным липким ощущением. К коже было прикасаться просто больно, но при этом все везде чесалось. На тыльной стороне ладони почти проявились иероглифы главного увлечения в жизни его, Акутагавы, соулмейта. Сейчас эту надпись практически не разглядеть, но в скором времени он сможет с уверенностью сказать, на какого человека стоит обратить чуть больше внимания. Рюноске тяжело задышал, поднимая руку и поднося ее к лицу, чтобы лучше рассмотреть. Непонятно. Акутагава стиснул зубы, сел на кровати и только сейчас заметил лист с запиской и стакан воды с лекарствами. Его сосед оказался способен на заботу с элементами стеба, и от сего факта Рюноске немного покраснел. Он опять опозорился. *** С этого вечера на этаже воцарилась полная тишина, от которой становилось немного не по себе. Шумный сосед перестал водить девушек практически каждый день и ронять шкафы. В общем, он почти полностью затих. Конечно, Акутагава допустил мысль, что довольный жизнью все-таки самоубился, но мужчина исправно выходил из квартиры по утрам и возвращался вечером. И только через два или три дня до Рюноске дошло, что, возможно, у шумного соседа появилась постоянная занятость, за которую обычно полагается денежное вознаграждение. В общем, мужчина нашел работу, обеспечив парню нормальный здоровый сон и спокойное времяпрепровождение, за что Рюноске был благодарен. *** Стук в стену заставил парня отвлечься от чтения не очень увлекательной книги. На часах горела единица. Ночь. Стук повторился, прошелся по всей комнате глухим отзвуком. Или Акутагаве так показалось? Рюноске вытянул руку и всмотрелся в дурацкое слово, проявившееся полностью с недели две назад. «Самоубийство» ярко алело на бледной коже и не хотело отмываться с мылом, гелем для душа и даже порошком. Акутагава не смирился, не мог смириться и понять, почему его соулмейт появился именно сейчас и настолько постыдно близко. Он прикрыл глаза и стукнул костяшками пальцев о стену в ответ. Через секунду звук повторился по другую сторону. Рюноске замер на полминуты, потом отложил книгу и слез с кровати. Он быстро дошел до двери и выскользнул на площадку этажа, заметив уже выглянувшего к нему соседа. – Мне казалось, что детское время давно кончилось, – ерничает мужчина, глядя на парня как-то хитро. Он растягивает свои губы в улыбке и едва заметно грациозно тянется, заставляя Рюноске ловить взглядом каждое мелкое движение. Почему они так и не пообщались нормально? Почему они даже не спросили друг друга, как их зовут? Почему они в принципе не представились? Метка обжигает ладонь синхронно тому, как в полной тишине раздается глухой отзвук шагов. Акутагава не сдвигается с места, хотя очень хочется уйти от внимательного взгляда самодовольного ублюдка, который сейчас не кажется идиотом. Парень судорожно выдыхает, надеясь, что его волнение незаметно. – Если так хмуриться, то кожа на лбу треснет. Как думаешь, выпить яд – достаточно подходящий способ для двойного самоубийства? Чисто и красиво, – спрашивает мужчина, подойдя совсем вплотную. То, что происходит сейчас, в принципе непонятно Акутагаве, потому что шумный сосед представляет из себя все и ничего одновременно. Он не знал этого человека, не понимал, да и не мог. Их знакомство ограничилось по времени тремя месяцами. От первого женского стона в три часа ночи до разговора сейчас. И это самое знакомство состояло из разговоров о типичных методах самоубийства и постыдных оплошностей Акутагавы. – Слишком сопливо и романтично, к тому же, изъезжено. Если хотите быть оригинальным, то лучше найти другой способ, – отвечает Рюноске, чувствуя кожей чужое дыхание. – Можно ли считать двойным убийством тот случай, когда увлекшиеся страстью люди буквально съели друг друга? – мужчина переходит на шепот, заставляя Рюноске передернуть плечами в попытке отогнать странное ощущение. Акутагава стоит молча и смотрит на губы, нос, подбородок, ухо, но не в глаза шумного соседа. Они слишком самодовольно пялятся в ответ. И Рюноске невдомек, что такие они от ускользнувшего от Акутагавы знания. Мужчина видел метку неосторожного парня несколько раз, соотнес все необходимые координаты в одной системе и решил, что вот сейчас параллельные прямые точно станут перпендикулярными. – Можно назвать это взаимным убийством, крайняя степень помешательства, но ситуация меняется, если они поедают сами себя на совместном романтическом вечере, – холодно отвечает Рюноске. Мужчина усмехается и прищуривается. – Осаму Дазай, – шепчет он, практически прижавшись губами к мочке покрасневшего до оттенка сваренного рака Рюноске. Парень делает судорожный вдох, полностью окостенев. Чувства внутри не отзываются ни на один запрос, оставляя своего абонента в тотальной растерянности. Он понятия не имеет, как стоит реагировать, но знает, что бежать ему пока не хочется. – Акутагава Рюноске, – практически металлическим голосом отвечает парень, теперь уставившись мужчине в волосы. Он замер изваянием именитого художника, пытаясь оторвать хотя бы ногу от пола и переосознать происходящее. Дистанция между ним и его солулмейтом сократилась за несколько минут с безбожно длинного расстояния под категорией «просто сосед» до полного сплошного домогательства со стороны более активной особи. То есть, со стороны не Акутагавы. Они оба замолчали. Дыхание Дазая ощущалось кожей, его руки одним касанием обожгли метку, хотя пальцы едва провели по ней. Мужчина все еще растягивал губы в улыбке и смотрел так, что Акутагава не осмеливался поднять взгляда. Превосходство смешивалось с теми эмоциями, которые сам себе Рюноске никогда не позволял, да и, если честно, он даже не знал, как их квалифицировать. Не понимал. Дазай резко притянул Акутагаву к себе, обняв рукой за талию, другой огладил щеку, поймал прядь волос на несколько секунд, а потом схватил ускользающую за спину парня ладонь с меткой. Он легко сплел пальцы, повернув руку так, чтобы увидеть четко вырисованное иероглифами слово. Очень подходящее Осаму Дазаю. – А это, значит, твое, – тихо произносит мужчина, разворачивая их руки и демонстрируя – «Признание». Акутагава вспыхивает, ощущая подступающий к горлу стыд. Он кашляет, отворачивается и пытается выпутаться, но Дазай держит крепко. – Подожди, – шепчет он парню в самые губы, ловя чужое дыхания и касаясь совсем невесомо. – Давай совершим двойное самоубийство? Только ты, я и действительно оригинальный способ. Акутагава долго молчит, глупо моргает и даже пропускает совершенно шутливый поцелуй в губы, пытаясь понять, будет ли уместным врезать с кулака за такое предложение Осаму. В итоге он решает, что будет, но все равно не бьет. Парень просто выпутывается из объятий, отходит на несколько шагов, сгибается в поклоне и желает выспаться перед работой, обещая подумать над предложением. И здесь Акутагава Рюноске совершает самую большую ошибку в своей жизни, потому что Дазай Осаму плотно прорубает себе место рядом, притаскивая каждый день новый вариант двойного самоубийства. Их личного и совершенно необычного. Поначалу Рюноске раздражается, оставаясь холодным, а потом смиряется, когда понимает, что для Осаму дело не в результате, а в процессе. И пусть это все также стрёмно, но Акутагава привыкает. Привыкает делать искусственное дыхание утопленнику, перевязывать ожоги поджигателю или снимать петли с повешенного. В общем…он вроде как счастлив. Наверное. Ведь главное, что счастлив Дазай.