Противоположности

— Альбус. В теплую округлую щеку утыкается холодный палец, попадает точно в глубокую ямочку на этой самой щеке. Привычный жест, но Альбусу кажется он настолько личным, настолько интимным, что никакие его секреты и сокровенные желания не сравнятся с этим касанием. Альбусу никогда не нравилось свое по-детски круглое лицо, дурацкие ямочки на слишком больших, по его мнению, щеках, а еще шибкого удовольствия ему не доставляли темные глаза, в определенные моменты кажущиеся немного дикими и опять-таки детскими. Он ненавидел свою наивность и искренность, из-за которой часто попадал в нелепые ситуации, терпеть не мог свою эмоциональность, доставляющую одни лишь неприятности. — Геллерт. Альбус проводил глазами манипуляции юноши, чей палец до сих пор покоился во впадинке на нижней части лица, и упрекнул себя вновь. У Геллерта тонкие, длинные пальцы, такие аккуратные. Всегда холодные и чертовски нежные, вкупе с аристократичной бледностью, они кажутся чем-то неземным. Вдох. Альбусу всегда нравилось узкое лицо Геллерта с выступающими острыми скулами, аномально-белые волосы и разномастные серьезные глаза, по выражению которых можно было понять ровным счетом ничего. Альбусу было немного завидно от того, что по лицу его друга нельзя было понять, о чем тот думает и какие чувства он испытывает. Геллерт слишком хорошо скрывает эмоции. Геллерт высокий. Геллерт талантливый. Геллерт интересный собеседник. Геллерт, Геллерт, Геллерт. Нет, таких людей не бывает. Идеальных людей не бывает, так ведь? Альбус жмурится. Они с Геллертом такие разные. Слишком разные. Щеку накрывает ледяная ладонь и легонько треплет. Альбус думает, что было бы приятно почувствовать прохладу мягких подушечек пальцев на шее, на ключицах, чувствовать как холодок спускается ниже и ниже, и ниже. Выдох. Альбус чувствует жар в районе щек. Опять покраснел. Опять Геллерт будет шутить о его девственном воспитании и поведении третьекурсницы из Шармбатона. — Что такое, Альбус? — его руки соскальзывают на шею и продвигаются к затылку, перебирая ворох темных кудрей. — Тебе не нравится, Альбус? — пальцами второй руки он ловко расстегивает первую пуговицу рубашки, обычно туго застегнутой под горло. Альбусу кажется, что он задыхается. — Ну же, Ал, успокойся. «Успокойся». Успокоиться, когда эти самые руки, точь-в-точь как в его недавней шальной мысли, проскользнувшей мельком, но уже приевшейся. Альбус запоздало вспоминает, что Геллерт владеет легилименцией. — Ты… Ты что?! — Альбус накидывается на него, пытаясь надавать другу тумаков, но не достает. Геллерт смеется. Хрипло, низко и совершенно безобидно, в то время как Альбуса этот смех заставляет испытывать странное ощущение, доселе невиданное, — покалывание в губах и кончиках пальцев, и слишком сильную пульсацию буквально во всем теле. Альбусу приходится вновь зажмуриться. — Все хорошо, Альбус. Геллерт улыбается так, как не улыбался никогда прежде. Обе его руки теперь лежат на его щеках и не то мнут их, не то сжимают, Альбус так и не понял. Сухие тонкие губы касаются сначала одной, все еще смущенно-красной щеки, затем другой. Будто током дернуло. Альбус до боли резко распахивает глаза, и в ту же секунду встречается взглядом со своим другом. На Геллерта ошалело смотрят огромные влажные глаза. Геллерт внезапно осознает, что Альбус похож на потерянного олененка и смеется, смеется заливисто, запрокинув голову назад. Альбусу хочется плакать. Он не чувствует как глаза обжигают слезы. До такой степени обидно ему не было никогда. — Ал? Альбус понимает, что по его щекам скатывается нечто горячее, оставляет противные мокрые следы и липкое ощущение на ресницах. Альбус паникует. Альбус заплакал при Геллерте. — О Ал, не нужно. Альбусу внезапно становится тепло. У Геллерта внезапно намокает рубашка. — Да ничего же не произошло, Ал! — Геллерт поглаживает его по спине, все еще держа в объятиях. Геллерту думается, что он успокаивает ребенка. Чистого, искреннего ребенка без каких-либо мыслей о власти и поиске мощнейших артефактов. Альбус шмыгает носом. — Успокоился? Кончиками пальцев Геллерт стирает дорожки от слез и вновь тискает щеки Альбуса. — Пойдем. Альбус понимает, что боится. Боится реакции Геллерта, боится его дальнейших действий. — Что ты знаешь о ритуале клятвы на крови? Альбус дергается. — Клятвы на крови? — он изумленно поворачивается к светловолосому юноше. — Ну конечно, — Геллерт улыбается. — Это же на всю жизнь, Гел! Зачем? — Альбус пыхтит и не понимает, к чему Геллерт завел разговор о клятвах. — Все влюбленные дают друг другу клятву на крови, Ал, — он говорит это так непринужденно, будто только что подсказал прохожему который час. Альбус подскакивает на месте. — Мы же влюбленные, а, Альбус? — продолжает Геллерт, с удовольствием замечая, как поджимаются губы милого Альбуса, как он сам стремительно покрывается румянцем. Геллерт слишком нежно берет его руку в свою, отчего Ал снова дергается, забавно тряхнув волосами. — Тшш… Альбус почти не чувствует движение лезвия по своей ладони и последующую за этим боль. Геллерт надрезает свою ладонь, вгоняя клинок намного глубже. Они стоят друг напротив друга, совсем близко, соприкасаясь ладонями. Геллерт сплетает их руки в замок. Альбус прикрывает глаза и полностью растворяется в ощущении их незримого душевного союза, дрожит от переизбытка чувств, не замечая насмешливой полуулыбки стоящего напротив человека. — Ну вот и все, мой друг. В его руку падает причудливый кулон. — Смотри не разбей, — хмыкает Геллерт и скрывается в дверном проеме, оставляя Альбуса наедине с мыслью, что так, как сейчас, в юности, уже не будет. Они такие разные. — Дамблдор. По теплой коже невесомо движутся кончики холодных пальцев. Очерчивают линию скул, похлопывают по впалой щеке и утыкаются в неглубокую ямочку на этой самой щеке. Дамблдору чуть-чуть за сорок. Дамблдор уже профессор. У Дамблдора все еще вьются волосы и выступают ямочки, когда он улыбается. У Дамблдора появились скулы и горечь в глубине, на самом дне темных глаз. — Гриндевальд. Дамблдор проводил глазами манипуляции мужчины, чей палец все еще покоился во впадинке на нижней части лица, и заметил, что пальцы у Гриндевальда такие же тонкие, длинные и аккуратные. Такие же холодные и чертовски нежные, вкупе с аристократичной бледностью, они вновь кажутся чем-то неземным. Дамблдору до сих пор нравится узкое лицо Гриндевальда с выступающими острыми скулами, аномально-белые волосы и разномастные серьезные глаза, по выражению которых можно было понять ровным счетом ничего. Дамблдор вспоминает, как ему было немного завидно от того, что по лицу его друга нельзя было понять, о чем тот думает и какие чувства он испытывает. Но идеальных людей не существует, так ведь? — Не так, как тогда, в юности. Они стоят друг напротив друга, уже не так близко и ладони их свободны. Лишь ледяная рука покоится на теплой щеке. Дамблдор прикрывает глаза и полностью растворяется в ощущении их незримого душевного союза, дрожит от переизбытка чувств, не замечая насмешливой полуулыбки стоящего напротив человека. — Ну вот и все, мой друг. Так, как тогда, в юности. Они слишком разные. Противоположности.