на кофейной гуще

— Это что? Риторический, конечно, вопрос, — Арсений прекрасно знает, что. Дима понимает: за его «это что» скрыта ещё примерно тысяча вопросов, и самый верный из них в данной ситуации был бы «это зачем?» или «это почему?» или даже «это в честь чего?» Дима понимает, но пожимает плечами и отвечает ровно на то, что его спросили. — Это кофе. Позов варит его в турке, которую нашёл у Арсения дома в верхнем ящике, — чёрт знает, сколько она там валялась, и знал ли Арсений вообще о её существовании до сего момента. Попов подпирает плечом дверной косяк, зевая, и складывает руки на груди. Кивает сам себе. — Это я понял, — говорит. — Зачем? Дима поворачивается и — ну, честно, — смотрит на Арсения как на идиота. А зачем небо синее? А зачем снег с него падает? А Арсений в футболке с новогодним принтом — зачем? Последнее, кстати, вообще непонятная ситуация, но с Поповым так всегда. Ничего нового, кроме года — ага. — Затем, что вкусно. Арсений морщится. Вкусно? Весь тур он только кофе по утрам и пил: если повезёт, то приличный, если нет — растворимый из автомата, если совсем пиздец — кипяток с порошком из магаза (на вкус как земля — ноль мишленовских звёзд и уважения к графским пристрастиям). Раньше Попов любил кофе, но с началом усердной рабочей жизни пил его скорее по привычке, и только перед праздниками появлялось время вспомнить, что чай, вообще-то, тоже существует. Чёрный, зелёный, белый, — да хоть синий, лишь бы не чувствовать, как неприятно горчит на языке призванная взбодрить гадость. Арсений, честно, до сих пор думает, что тонизирующий эффект — всего лишь самовнушение. — Я чай себе сделаю, — бормочет Попов. Дима пожимает плечами: он, конечно, кофе на двоих варил, но это не так важно. Захочет — сам попробует. С Димой в этом плане просто — было бы обыкновенному человеку без загонов в голове. Арсению — нет. Арсений играет в детектива и ищет везде скрытые подтексты, какие-то намёки, обиды, страдания, вообще бог весть что. Сидит себе несколько дней подряд, накручивает, надумывает, уже просчитывает негативный исход ситуации и мысленно набирает Серёге, чтобы выдохнуть в трубку: «Пиздец». В итоге «пиздец» выдыхает только Дима, когда слушает, куда в этот раз Арсения завели таинственные тропы рассуждений. Ничем хорошим его размышлизм обычно не заканчивается, ничем непривычным — тоже. Ну, попаникует, походит хмурым несколько дней. Ну, вздохнёт грустно, сидя рядом, извинится потом чёрт знает за что, ещё и пустится в объяснения, почему именно поступил так, как поступил. Дима как всегда поймёт всё только со второй попытки, а потом приложит руку ко лбу и горестно вздохнёт — да-да, пиздец. Он-то ту мелочь, из-за которой загнался Арсений, даже не заметил, конечно. Арсений выдохнет облегчённо, неловко рассмеётся и сменит тему мгновенно, чтобы потом ещё пару часов не затыкаться. В туре — Серёжа закатит глаза, Антон пробормочет что-то в полудрёме, а Оксана завернётся в толстовку поуютнее, чтобы не слушать и не подслушивать. А Диме несложно — послушать. Диме несложно выслушать и угукнуть в нужных моментах, несложно поддержать разговор, если Арсению это нужно. Несложно продолжить фразу, несложно рядом с ним импровизировать — что по жизни, что на сцене. Понять сложно — это да. Не удаётся всего целиком, приходится долго складывать этот ебаный пазл, но пока разберёшься с одним — изменится второе, которое, кажется, уже разбирал пару месяцев назад. Сегодня, вот, интересный случай: вместо того, чтобы убеждать Арсения выпить нелюбимый напиток, Дима просто пожал плечами, — ему правда по боку. Арсений, судя по опущенной голове и немного суетливым движениям (кусает губу, подбирая тему для разговора?), чувствует себя виноватым — за что? За то, что кофе не любит? Они садятся за стол и завтракают какими-то сырками, на улице заметает снегом дома и детские площадки, а машины, как и жители, носятся где-то достаточно далеко, чтобы вообще забыть о резких движениях. Чайная ложка в руках Арсения никогда не стучит о бока кружки, сколь бы маленькой та не была, — и сегодня ничего не меняется. Арсений пьёт свой чай. — Арс, — зовёт Дима. Он поднимает взгляд слишком резко, — точно чувствует вину. Позов старается подобрать слова, чувствуя себя так, словно имеет дело с ребёнком. Арсений сам-то в себе разобраться не может, каким образом Дима должен это делать? Но он пытается. Пытался и будет продолжать, по ходу. Арсений же не лечится. — Давай проясним: мне правда вообще поебать, что ты не хочешь пить кофе, хотя я его сварил. Я бы сказал, если бы что-то было не так. Арсений кивает, понимая, что расстроился на пустом месте, и, кажется, теперь чувствует себя виноватым ещё и за это. Долбаный порочный круг. Дима несильно пинает Попова под столом. — Арс, — ещё раз зовёт он. — Чего такое? Арсений глотает чёрный чай и вдруг дёргает уголком губ в подобии на ухмылку. Говорит: — Пока пытался угадать других, забыл про себя. Дима думает: это что, блять, должно значить? Арсений, слава богу, разворачивает. — Я знаю мало людей, которые умеют говорить. Ну, знаешь. О себе там, о чувствах, — о сиюсекундном. Всё никак не привыкну, что ты один из таких. В моменте. Если Арсений сойдёт с ума, никто не заметит. Дима снова вздыхает и допивает свой вкусный кофе, убирает со стола, пока Попов цедит чай. — В детстве ненавидел «угадайку», а тебя не надо угадывать, — бормочет Арсений в кружку. Позов падает на место рядом с ним, и Арсений тянется мгновенно, доверительно утыкается лбом в чужое плечо и ждёт, пока пальцы Димы минуют лопатки и остановятся у кромки волос. — Тебя зато надо, — отзывается Позов. Арсений улыбается и тепло дышит ему куда-то в шею, ведёт носом по коже, чешет щёку тканью чужой футболки. Попов нечасто таким бывает — выспавшимся, домашним, совсем расслабленным. Дима любит эти редкие дни, когда работа носит характер либо «позавчера», либо «послезавтра», и есть время просто побыть — людьми. — Надо, — соглашается Арсений. — Но у тебя пока хорошо получается. А если перестанет… — Значит, ты сошёл с ума? Арсений тихо смеётся. — Да. Значит, пора вызывать службу спасения. Дима усмехается в чужую тёмную макушку и позволяет себе ненадолго прикрыть глаза. Он надеется, что декабрь запомнится ему двадцать девятым числом, а не любым другим. Арсений улыбается, потому что знает: так и будет.