Некоторые немцы такие безнадежно тупые!

Германия привык анализировать все, что происходило в его жизни, а также в жизни его друзей и родных. Впрочем, следовало признать, что как первых, так и последних у Германии было совсем немного — Пруссия, Австрия, да с некоторой натяжкой еще Италия, развеселый и донельзя искренний паренек, понять мысли и поступки которого вообще не представлялось возможным. Нет, в самом деле, как можно трактовать то, что ваш лучший друг и союзник лезет к вам обниматься, нарушая все допустимые для разговора дистанции? Почему он ходит следом, как настоящий послушный песик, и порывается взять за руку и погладить? Самым странным для Людвига казался его ясный, открытый взгляд — какой-то откровенно разглядывающий и почти безумный, но вместе с тем ласковый, и Германия всерьез подумывал показать парня хорошему психиатру. Италия всегда был около него. Иногда он немного надоедал, но обычно легко и без пререканий «отпускал» Людвига заниматься важными государственными делами… Лишь спустя пару часов, словно чувствуя, что Германия устает, он все-таки вваливался к нему и обнимал за плечи, легко касался затекшей спины руками… «Ничего абсолютно не понимаю» — недовольно говорил сам себе Германия, в очередной раз ловя пристальный взгляд и пытаясь понять причину подобного внимания — он что, где-нибудь испачкался? Оторвалась пуговица? Расстегнулся ремень на брюках? — Я с тобой всегда так хорошо сплю, — мурлыкал Венециано, и Германия терпеливо (а порой и не очень!) принимался в очередной раз объяснять, что его дом не оккупирован английскими солдатами, и все привидения сбежали, напуганные муштрой, а подкроватных монстров не существует… — А я с тобой никого не боюсь, Дойцу, — весело соглашался (или не соглашался?) его Италия, утыкаясь ему в плечо и укрывая его одеялом. — Ты такой сильный и мускулистый! — Кхем, — красноречиво отзывался Германия, опять заливаясь краской. Ну что этот парнишка вообще думает? Людвиг считал, что Венециано совершенно сошел с ума. Где это вообще видано, чтобы люди, пускай и живые воплощения стран, вели себя так непонятно, непостижимо? Действия Италии нельзя было объяснить даже любимыми Германией логическими законами. Вот с какой целью, он, к примеру, сыплет комплиментами в его адрес, словно посыпая брецель кунжутом? Германия старательно записывает, краснея так, что ручка дрожит в ладонях: «Дойцу, ты такой красивый! Ты просто потрясающий! И сильный, мне так нравится! Какие у тебя глаза чудесные! Ты отличный руководитель, капитан! Ты такой умный и ответственный, и все-все умеешь делать! Как я счастлив, что могу быть с тобой рядом!» Ручка бессильно падает на бумагу, и Германии хочется вырвать и выбросить этот лист, но он почему-то не решается… С другой стороны, надо же разобраться! И кроме того, никто еще не говорил ему таких нежных слов… Никогда. Ни разу. «Познакомьтесь, это мой Германия! С виду он суровый, но на самом деле он добрый и просто замечательный» — всплывает в памяти Людвига, и он тщетно пытается вспомнить, прозвучало ли в этой фразе между «мой» и «Германия» важное слово «друг». Нет, правда, парнишка какой-то ненормальный! Иногда он сидит рядом и молча перебирает его пальцы — тоже мне, выбрал себе занятие! — Италия! — рычит Людвиг, почему-то не отнимая руку. — Тебе что, совершенно нечем заняться? — Вее, — светло улыбается Италия, и почему-то не комментирует. Или вот зачем он, к примеру, в дождь приезжает встретить его с работы, вооружаясь огромнейшим зонтом (интересно, в каком уличном кафе Италия стащил подобную махину?) Ну да, обычно он ходит на работу пешком — так выходит быстрее, но…  — Италия, черт возьми, я военный, — напоминает Германия, пихая его под зонт и запихиваясь сам, чтобы дойти до машины так, как и хотел этот ненормальный. — Я априори не могу бояться кучки каких-то жалких осадков! И снова в ответ улыбка, жизнерадостное «ве», и Венециано начинает шумный рассказ о прошедшем дне, то и дело пересыпаемый миллионом самых разных вопросов. Зачем, спрашивается? Неужели он сам не мог бы дойти домой? Германия совершенно не понимает, почему Италия несется встречать его из командировки, и обнимает так, что ему не хватает воздуха, почему он упорно учится готовить настоящие баварские сосиски и просит у Пруссии мастер-класс по выбору пива, который грозит перейти в шумную дегустацию… «Все-таки он странный… Еще ни один мой знакомый со мной так себя не вел» — отмечает Германия, вслушиваясь в мерное дыхание сопящего рядом Венециано. — Я ничего абсолютно не понимаю!»

…

Германия осторожно закрыл за собой тяжелую дверь больницы. Он пребывал в самом радужном настроении. Нет, конечно, он был готов лечиться столько, сколько потребуется, но при этом и безумно скучал — да, именно скучал по Венециано и его пасте, по его улыбке, по объятиям, по глазам и смеху… Германия не знал, почему Италия ни разу не навестил его в больнице — говорили, что он был в очень тяжелом состоянии… Правда, после ему сказали, что он поправился очень быстро, но… Людвиг радостно вскинул глаза на голубое небо — кто бы мог подумать, что можно соскучиться по зелени ветвей и по белым облачкам! Кажется, все случилось на военных учениях. Неожиданный резкий взрыв, падение… Германия запомнил только резкую боль и пребывание в полусонном состоянии, а потом врач просто сказал ему, что все позади, и при этом смотрел на него как-то слишком странно и подозрительно… Подержав его еще пару дней и не переставая качать головой, он ушел готовить документы на выписку, и теперь Германия решил неспешно прогуляться по скверу вокруг больницы. Почему же все-таки Италия не навестил его? Разумеется, он был совсем не обязан… — Я жду тебя уже минут десять как, — вырвал его из мыслей весьма недовольный голос, и Германия узрел сидящего на ближайшей скамейке Артура Кёркленда, то есть страну, которую он ТОЧНО не ожидал увидеть. — Привет, Англия, — приветливо кивнул Людвиг. — Ты кого-нибудь здесь ждешь? — Тебя. Послушай, Германия, я давно хотел у тебя спросить, — внезапно заявил Англия, и раньше, чем Людвиг успел продумать возможные причины этого разговора, добавил: — Скажи, ты слепой, тупой, или просто не хочешь брать на себя ответственность? — ЧТО? — не успел отреагировать Людвиг, глядя на него расширенными глазами. — Англия, ты что себе позволяешь? — Мне просто стало жалко Венециано, — объяснил Англия с видимой неохотой. — Парень так тебя беззаветно любит, что он заслуживает хотя бы тени легкого уважения… Германия не заметил, как опустился рядом с ним на скамейку и стремительно покраснел, прикрывая пылающие щеки:  — ИТАЛИЯ? Англия, ты с-совсем съехал уже с катушек? — с трудом выговорил он, не зная, что говорить и думать. Конечно, дни, проведенные вдали от его Италии, были… были… — Я просто всегда вижу больше, чем все вы! — хмуро объяснил Англия и продолжил уже с нескрываемым ехидством: — Как думаешь, почему ты так легко поправился? — Ну… у меня сильный организм, — продолжил краснеть Германия, невольно вспоминая слова и странные взгляды врачей и медсестер. — И хороший уровень, эээ, медицины… — Врач сказал, что после таких ранений не выживают, — резко возразил ему Артур. — Ни люди, ни даже страны. — Я… но… — Германия замялся, вспоминая первую ночь, когда его доставили в лазарет. — Значит, мне попался очень хороший врач… — предположил он, чувствуя, как его мысли сами собой плывут в сторону Италии… — А еще рядом с тобой стояла Мадонна и десяток Святых Покровителей, которые не пускали к тебе дамочку с косой, — зло ощерился Кёркленд. — Ты вообще ничего не понимаешь, дебил? Ты-то их, конечно, не видел, так что я тебе сообщаю! — ЧТО? — почти выкрикнул Людвиг, чувствуя, что ему не хватает воздуха. Нет, это совсем не могло быть правдой! Но… Но… В висках Германии запульсировала боль. Словно возвращаясь в то странное состояние, он ощутил чьи-то сочувственные взгляды и услышал странный и тихий, но внятный шепот… А ведь он счел, что фигуры в белых одеяниях — лишь бред его больного воображения… Вот только слова молитвы звучали не на его родном языке… — Знаешь, когда такой сонм стоит у постели? — бесцеремонно вырвал его из воспоминаний весьма недовольный Англия. — Когда тот, кто просит тебя спасти, ставит твою жизнь выше своей собственной. Так что ты мог бы пойти и хоть поблагодарить! — Но кто это сде… — почти прошептал Германия — и вдруг почти неосознанно повторил услышанные слова: «Santa Maria, proteggila e salva…» — Молодец, — великодушно кивнул Артур, бросая на него насмешливый взгляд. — Я просто хотел, чтобы ты был в курсе — некоторые немцы такие безнадежно тупые… А знаешь, где сейчас находятся некоторые люди? Они собираются встретить тебя с охапкой луговых васильков! Потому что ты ему даже не позвонил — но позвонил твой доктор… Проникся, знаешь ли, когда ты пошел на поправку после того, как он его пропустил в палату! — ДОЙЦУ, ТЫ УЖЕ ПОПРАВИЛСЯ! — ворвался в их разговор звонкий счастливый голос, и в следующую секунду Германии показалось, что Артур куда-то вдруг испарился — в лучших традициях своих фэнтезийных фильмов.

…

— Почему ты ничего не сказал? — шепнул Германия в сладкие горячие губы. — Я думал, ты просто… эээ… несколько ненормальный… — Ве, а вдруг ты бы меня прогнал? — с детской прямотой ответил Венециано, осторожно отвечая на поцелуй и запуская ладонь в растрепанные светлые волосы. — Да и зачем — я ничего не хотел, я был очень счастлив рядом с тобой… — Прости меня, — выдохнул Германия, внезапно прижимая его к себе с такой силой, что Италия возмущенно пискнул. — И спасибо тебе, Италия… за то, что... что ты у меня… есть… — Я же люблю тебя, Дойцу! За что говорить спасибо? — удивился Венециано, и потерся об его плечо носом, словно большой и пушистый кот. — И… я… тебя, — неловко признался Людвиг, думая о том, что Англия прав — во всем, что касается отношений, он вообще редкостный идиот. Как он мог вообще не заметить… — Кстати, пока тебя не было, я листал твои журналы, и мне кое-что понравилось, — жизнерадостно продолжил Венециано. — Вее, Дойцу, а мы можем теперь попробовать? — Италииия… — простонал Людвиг, утыкаясь лицом в подушку.