Je t'aime

      Закаты в Йокогаме прекрасны почти всегда. Кроваво-красное солнце, словно в предсмертной агонии, дарит небу яркие краски, щедро выливая их на полотно небосвода. Солнце действительно умирает: гаснет, постепенно исчезает, погружаясь за горизонт, медленно падая туда, откуда не сможет выбраться. Солнце не будет покидать свою бездну до рассвета, а затем восстанет, вновь воскреснув из собственного пепла. Между тонкими пальцами в перчатке — сигарета, кудри и ажурные петли дыма, которые мимолетно завораживают своей красотой, и тут же растворяются в воздухе. Накахара Чуя, шестнадцатилетний юноша, завороженно смотрит на эту картину, стеклянными глазами глядя на гибель небесного светила. Все краски, все предсмертные блики отражаются в голубых глазах, а ветер треплет короткие огненно-рыжие пряди. Чуя безумно устал. И говоря откровенно, он тоже похож на это солнце: он умирает медленно, мучительно, незаметно для остальных, каждым сантиметром себя падая в пропасть, откуда не сможет выбраться никогда. Но одно существенное различие все же между ними имеется: солнце вновь восходит, набравшись сил и света, а что Чуя? Его душа, полная мрака, не восстанет никогда. Да и сам он не воскреснет, провалившись с головой в пучину, заботливо созданную искалеченным, изорванным в клочья сознанием. Он всего лишь сосуд, пустая оболочка для безумия, для собственной бесконтрольной силы, которой он никогда не хотел. Порча разрушает, разбивает изнутри, голосами в голове шепча фразы, повторяя за остальными то, что заставляет передернуть плечами и зажмуриться, словно это поможет; вбивает в сознание то, что разрушает изнутри. Самоуничтожающие мысли, фразы, бьющие по больному; слова, которые, не особо заботясь об аккуратности, срывают корку с только-только начинающих заживать ран. Себя он ненавидит: сколько бы он ни работал, как бы ни старался — замечать его не будут. У него нет никаких талантов, нет покорной способности, нет ничего, за что его стоило бы уважать. Лишь нездоровый трудоголизм, почти никакая самооценка, потенциальный невроз с алкоголизмом в придачу и ебанутый напарник, который лишь добивает.       А этот самый напарник, особая головная боль Чуи, провоцирует все новые и новые вспышки гнева, вынуждая глотать сильнодействующие — а другие уже не помогают — успокоительные пачками. Вместо благодарности за спасенную жизнь или вовремя закрытую без всяких просьб спину — оскорбления и колкие фразы; вместо благодарности за то, что в очередной раз пробегая по тончайшему льду, за которым — неминуемая гибель, его опять оставляют без сознания в окружении трупов и ужасного запаха крови, морозящего душу; вместо поддержки, как у нормальных напарников, — рассуждения о том, что Чуя и в жизни не добьется того, что уже достиг «самый молодой исполнитель Портовой мафии»; вместо дружбы — его каждый раз предают, меняют на других, оставляя совсем одного. Чуя не знает, что не так. С ним, с напарником, с этим миром — плевать. Он запутался в своих чувствах, словно в огромном клубке, где каждая нить так и рвется придушить. Рыжеволосый мафиози привязан к своему напарнику невозможно крепко, сам причины не понимая.        Хотя, говоря по правде, Чуе одиноко и с обществом Дазая, и вовсе без него. Одиночество уже стало частью души, выжженной дорогими сигаретами, израненной удушающими мыслями и залитой коллекционным вином. Его сознание, паутина из саморазрушения, уже не выдерживает и, когда Чуя в очередной раз вытаскивает напарника из очередной речки, предлагает прыгнуть в нее самому. И сейчас он как никто другой чувствует эту леденящую душу грань, за которой — конец, бесконечная пустота и смерть.       Из размышлений выводит лишь телефонный звонок. Короткая фраза и адрес, а Чуя уже готов выслушивать, что он псина босса, настолько глупая и несовершенная, что не сможет ничего, даже в очередной раз спасти самого Дазая. Чуя почти сразу отключает звонок, смачно ругается про себя, запрокидывает голову назад и тихо шепчет, словно тот, кому он говорит, его услышит:       — Вспомнишь лучик — вот вам, блять, и солнышко, — устало прикрыв глаза, Чуя поднимается на ноги и, приспустив иссиня-черную ткань на запястье, тушит окурок о бледную молочную кожу. — Когда же ты наконец сдохнешь, а, мразь?

***

      Дазаю в сладость издеваться над напарником. Глупый-глупый Чуя. Он раз за разом будет приезжать и спасать несмотря на жестокие слова и поступки; будет верить каждому слову Неполноценного, как преданная псина своему хозяину. Хотя почему же "как"? Как бы не издевался над ним Дазай, сколько бы не доводил до кипения — Накахара раз за разом кидается его спасать. А может, он считает, что Осаму открывает ему глаза, откровенно говоря, поливая грязью? Это отличное объяснение, почему же с каждым разом Чуя все сильнее привязывается к Дазаю. Хах, наивный глупый мальчишка, с которым так интересно играть. Его приятно водить за нос, вновь и вновь обводя вокруг пальца, вынуждая кричать и злиться от собственной беспомощности. Накахара — прекрасная марионетка с чудовищной силой, но даже она не в состоянии порвать те невидимые нити, которыми Чуя так крепко привязан к умело манипулирующей руке Дазая. Ведь раз за разом Чуя сам своими руками лишь укрепляет несуществующие петли - и Осаму безумно интересно.       Ведь кому не было бы интересно наблюдать за тем, как действительно сильный человек сам себя ломает по твоим подсказкам и давно выкроенным маршрутам? Чудесная картина. Чуя довольно быстро оказывается на месте, ведь что-то гонит, вынуждая спасти, помочь, не дать перейти черту, за которой Дазая уже давно ждет смерть. Всплеск морской воды и темное пятно посреди водной глади — все, что помнит Накахара. Дальше мысли смывает, уносит за собой на дно, а сам Чуя делает все абсолютно рефлекторно. Он не помнит, как ныряет в ледяную воду, как захлебывается, но оттаскивает к берегу тело напарника. Но к реальности возвращают слова напарника, который, неестественно улыбаясь, смотрит в небо:       — Опять не даешь мне умереть, бесполезный гном, — от гадкого тона становиться тошно, Чуя бы с радостью убежал, скрылся, но он сейчас просто не встанет, ведь тщетно пытается откашляться от соленой воды. А Дазай продолжает. — Ты когда-нибудь научишься думать сам, а не бездумно исполнять приказы? Ты никогда не поумнеешь, тряпка, какое же ты ничтожество. Я тебя ненавижу.       И смотря вслед высокой фигуре, с трудом вставшей и быстро идущей к машине, Чуя невольно ловит себя на мысли о том, что Дазай в своих выводах никогда не ошибается.

Но это всего лишь его бред, так ведь?..

      Живут они, кстати, вместе. Приказ босса — закон, и как бы они друг друга ни ненавидели, выбора не оставалось. Чуя искренне мечтает о покое, но, хах, вселенная будто специально делает все назло, ведь для напарника не существует вовсе такой вещи, как "личное пространство". Еще одна причина для ненависти. Чуя ненавидит в нем все: характер, мерзкую ухмылку, неискренность, ложь, стиль в одежде. Настолько сильно ненавидит, что привязан теперь к нему, как собака на поводке. Настолько сильно ненавидит, что теряется в чувствах. Ему одновременно хочется и вытащить из петли, и самому откинуть табуретку; закрыть собой и толкнуть под пули; убить или быть убитым им самим.       Чуя настолько сильно его ненавидит, что, кажется, любит.       Он это может отрицать сколько угодно, но и сам прекрасно понимает. Накахара лжет себе, говоря, что это — ядовитая и жгучая ненависть, а не разрушающая и отравленная любовь без возможности на взаимность. Любовь, которая не дарит тепло, а отбирает жизненные силы, которая вместо поддержки швыряет в лицо оскорблениями; любовь, которая несет лишь разочарование. В себе, в чувствах, в возлюбленном — это перестало быть важным уже давно.       А последняя миссия, где он вынужден был переодеться в даму, кавалер которой — Осаму, черт бы его побрал. Это было ужасно, а особенно «прелестно» было ловить на себе насмешливые взгляды коллег, в каждом из которых запросто читалось их искреннее отношение: — Шлюха. — Ничтожество. — Боже, и это — мафиози? — Тряпка. — Блядь.       Чуя сотни раз проклял мир за то, что он пережил эту миссию. Проклял себя за хрупкое для парня телосложение, за свои чувства, за то, что он есть здесь и сейчас. Отвратительно.       Чуя уже и не понимает, зачем живет, зачем пытается держаться. Он бредет по ночному парку, смотря под ноги, полностью погружаясь в мысли. И действительно, зачем? Его когда-то начнут уважать? - Бред. Все, что он чувствует к напарнику — ненависть? - Ложь, он прекрасно это понимает. Дазай ответит взаимностью? - Не-а, губу закатай. Чуя разбит и разрушен своими руками, он не выдерживает, а навязчивая мысль заставляет криво усмехаться и вспоминать, сколько же патронов осталось в пистолете. Жалеть ему нечего, скорбеть о нем некому, так что почему нет? Может, хотя бы так он сможет обрести покой, о котором так мечтал. Для Чуи кончено все — и не разбери, что было «последней каплей» — он просто устал. Устал от бардака в голове, от кошмаров, от недостатка сна и насмешек; от своих чувств, от Дазая и отсутствия и малейшего шанса на взаимность. Возвращаться домой не хочется, конечно, но раз все решено, то почему бы не попробовать признаться? Накахара понимает, чем это кончится. Он заходит домой и, даже не разувшись, подходит к напарнику и хватает за воротник, резко притягивая ближе.       — Скумбрия, сейчас просто попытайся быть серьезным и выслушай то, что я тебе скажу, — Чуя злится на самого себя, выпаливает фразу резко и быстро. — Я люблю тебя, и мне плевать, как ты это воспримешь. Плевать? Чуя, ты лгать совсем не умеешь. Накахара отпускает воротник и отходит на шаг назад, не разрывая зрительного контакта, а в воздухе повисла такая тяжелая тишина, словно ее можно разрезать ножом. Дазай тихо усмехается, от чего Чую начинает трясти. — Хах, вот как? — На лице Дазая застыла мерзкая улыбка, а глаза потемнели. — Теперь понятно, почему о тебе говорят, как о шлюхе, слизняк.       Чуя плохо помнит, что происходит дальше. Сознание накрывает волной, снося все крохи надежд и света, что остались в душе, до конца добивая и утягивая на дно. Не помнит, как лег спать, не помнит, как проснулся. Это все уже неважно, уже не нужно, уже не существует ничего в жизни Чуи, кроме ебаного разочарования. Да блять, он знал, чем все кончится, знал, что так оно и будет, знал все прекрасно. Но разве это помогло спастись от боли? Не-а.       Руки в перчатках судорожно заряжают пистолет. Голубые глаза смотрят совсем безразлично и блекло. Кисти рук предательски дрожат. Холодное дуло пистолета касается виска.       — Ты все-таки был прав, когда говорил все, что думал обо мне, скумбрия. Сдохни, пожалуйста, поскорее.       Раздается выстрел. Кровавое месиво пачкает стену. Накахара наконец смог обрести покой.