Рождественское

      В дверь постучали. Николай вздрогнул и свалился со стула, на котором прикорнул. Плечи и шея теперь ныли из-за неудобного скрюченного положения, в котором он пробыл последние восемь часов. Якима Гоголь отправил на ярмарку еще вчера, и, судя по тому, что его никто не разбудил и не обругал за такое смелое и поистине безрассудное поведение, как сон в прихожей на стуле, Яким еще не вернулся. Пришлось идти открывать.       Споткнувшись о бутылку, которая упала, звякнув и выплеснув на паркет все свое содержимое, Гоголь поплелся к двери, собирая все углы, которые попадались на его пути. Открыв дверь, Николай увидел… ель.       Пару секунд он пялился на пушистые зеленые ветки, которые торчали ему прямо в лицо, потом из-за веток показалась довольная физиономия Гуро. Яков Петрович хмыкнул, глядя на заспанное и помятое лицо своего друга, и деловито осведомился:       — Может, вы дадите мне уже пройти, милейший, я тут мерзну.       — Д-да, конечно, — промямлил Гоголь, и отошел в сторону, пропуская неожиданного гостя.       — Доброе утро, кстати, хотя уже двенадцатый час, — бросил Яков Петрович, Николай взглянул на напольные часы — те поражали стабильностью, показывая «без четверти три» уже несколько лет.       Гуро бодро шагнул в дом, точнее, сначала вошла часть ели, а потом уже Яков Петрович, извернувшись, пролез в дверной проем вместе с пышным деревом.       — Куда? — просто спросил он.       — Туда, — Николай, не особо задумываясь над тем, что говорил, неопределенно махнул рукой, и Яков Петрович, видимо, самостоятельно выбрав направление, потащил ель в гостиную.       Гоголь остался стоять посреди прихожей, не до конца еще понимая, что происходит, но подозревая, что ничем хорошим это не окончится. Наконец он хлопнул себя по лбу: как он мог забыть?! Сегодня же канун Рождества! С удивлением начиная понимать, что трезвеет, Гоголь прислонился плечом к дверному косяку.       — Николай Васильевич, у вас есть ведро? — послышалось из комнаты. Затем оттуда же раздался ужасающий грохот, и Гоголь спешно кинулся на помощь Якову Петровичу. День обещал быть интереснейшим.

***

      — Что это такое? — вымученно спросил Николай, когда елка была установлена, а они с Гуро сидели, привалившись друг к другу, на диване и разглядывали результат. Похмелье как рукой сняло. Несмотря на все хорошие аспекты, которые дарила ель, возвышавшаяся чуть ли не до потолка гостиной и благоухающая на весь дом, Николай чувствовал, что иголки от нее завалились ему даже за шиворот, а руки были расцарапаны, будто он играл сразу с десятью котами.       — Ель, — коротко ответил Яков Петрович и поправил съехавший на бок галстук, на который тоже налипли иголки.       Гуро частенько вытворял какие-нибудь странные вещи, объяснение которым Николай, как ни пытался, найти не мог, вот и сейчас Гоголь понятия не имел, что ему теперь делать с елью. Он видел, как эти деревья стоят в кондитерских лавках, блестя великолепием украшений, да и на главной площади города установлена была большая елка. Но о том, что ему придется самому наряжать такую, и подумать не мог.       — Да я вижу, что ель. Зачем она здесь? — хмуро уточнил Гоголь.       — Будем праздновать Рождество, — как ни в чем не бывало отозвался Гуро, и усмехнулся, — Вы же никогда не праздновали его как следует, Николай Васильевич. Сначала средств у вас не было, чтобы нормальную ель купить, теперь вон в запой ушли.       — Вы авантюрист, — обвиняющим тоном выдал Гоголь.       — Вы тоже, просто еще не поняли этого. И эту рождественскую ночь вы собирались провести за бутылкой вина, смотря, как горит ваш «Ганц Кюхельгартен», я угадал?       — Я уже все сжег, — машинально ответил Николай.       — Правда? Ну вот и отлично, потратим этот вечер на что-нибудь полезное, — воодушевленно воскликнул Гуро и подскочил с места, — Сейчас же едем за игрушками! И за пряниками в том числе. Вы любите пряники, Николай Васильевич?

***

      Пряники Николай Васильевич любил.       На ярмарке было шумно и весело, как и полагалось в канун Рождества. Гуро ловко лавировал среди лавок с деревянными игрушками и сладостями, и Николай еле поспевал за ним. Поэтому когда Яков Петрович резко остановился, Гоголь чудом на него не налетел, вовремя затормозив.       Яков Петрович, стянув перчатки, отломил кусок от только что купленного пряника и протянул Гоголю. Николай решил, что терять уже нечего, и откусил лакомство, пачкая губы в глазури и роняя крошки на воротник пальто.       — Только не все сразу, — засмеялся Гуро, — нам еще на елку вешать.

***

      Колокольчики с повязанными красными бантами лентами, яблоки и шоколад в блестящих обертках на елке почему-то не выглядели так вульгарно, как показалось Николаю сначала. Они смотрелись празднично. Поэтому когда Гуро снял только что повешенное на пушистую лапку ели яблоко, Гоголь нахмурился. Яков Петрович ему подмигнул и откусил добрую половину фрукта.

***

      Гуро остался на рождественскую ночь, чему Николай был искренне рад — отмечать одному, пусть и с шикарной елью в комнате, было все же тоскливо.        В камине теперь потрескивал огонь, и в контрасте с завывающим ветром и большими сугробами за окном это давало поистине уютную атмосферу.       — Есть кое-что получше вина, Николай Васильевич. Глинтвейн. Только не говорите, что ни разу не пробовали его, и ни в коем случае не отказывайтесь. Я лично проследил, чтобы готовили по рецепту. Попробуйте, — наставительно произнес Яков Петрович, протягивая Гоголю чашку.       Напиток был горячим и терпким. Николай прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом, вдыхая восхитительный пряный аромат, и не видел, что Гуро смотрел на него все время с неприкрытой нежностью в темных глазах.       — Сколько сюда добавлено специй? Я разобрал не меньше трех: корица, имбирь и гвоздика, — восхищенно произнес Николай.       — Вы почти все назвали, кроме кардамона, — кивнул Гуро.       Над дверным проемом была подвешена веточка с ярко-зелеными листьями и белыми круглыми ягодами.       — Что это? — спросил Николай, указывая на ветку.       — Символ Рождества — омела, — моментально ответил Яков Петрович, будто только и ждал этого вопроса.       — Она тоже из Германии?       — Из Древней Британи. Но обычай распространился и в восточной Европе, вы правы. По традиции под омелой целуются, — задумчиво произнес Гуро, а Николай почувствовал, как к лицу приливает жар. Наверное, из-за глинтвейна.       Сам Гуро ничуть не смутился, глядя на Николая, и тот, не зная, что еще сказать, но желая развеять ставшее неловким молчание, не придумал ничего лучше, чем спросить:       — Правда?       — Хотите проверить? — тут же заулыбался Гуро, и не успел Николай опомниться, как его аккуратно подхватили под локоть и утянули к двери.       — С Рождеством, Николай Васильевич, — тихо сказал Гуро.       Мягкий свет от огня в камине и от свечей, которыми была украшена ель, причудливо отражался в его глазах. Улыбался Яков Петрович Николаю так, как не улыбался никому другому, от его рук, лежавших на плечах Гоголя, исходило такое тепло, что тот вдруг отчетливо понял, что хочет целовать этого человека и без дурацких традиций, и омела тут совершенно ни при чем.