Мы можем попробовать снова?

Коридоры в Мунго ничем не отличаются от тех же в Министерстве магии или обычных магловских офисах, но Маркус невольно морщится. Он больницы терпеть не может с детства: в десять он заболел редкой формой оспы, пришлось госпитализировать его, и, наверное, виной тому детская впечатлительность, но целители представлялись ему мучителями, не иначе. В том же Хогвартсе он не любил попадать в больничное крыло, хотя доводилось часто, учитывая их манеру играть в квиддич. Он подходит к окошечку, и юная волшебница с профессиональной улыбкой на лице ему объясняет, как найти целителя Забини. Целитель. Так странно. Блейз стал одним из лучших молодых специалистов — свежая кровь, сообразительный, решительный и предпочитающий искать нестандартные пути. Он частенько жаловался ему на закостенелые правила, на чересчур консервативное начальство, посмеивался над неловкими случаями на работе, но всегда тепло отзывался о трудовых буднях — он нашёл себя. Маркус поднимается на второй этаж — Блейз должен ждать его именно там. Табличка гласит: «Ранения от живых существ». — Нет, миссис Браун, вы не понимаете. Она будет принимать лекарства именно в том виде, в котором я их прописал. На это есть свои причины. Браун? Кажется, на курсе с Поттером училась девчонка с такой фамилией, а впрочем… Это может быть простым совпадением. Женщина средних лет мнёт носовой платок в руках и кивает, слушая объяснения. — Но позвольте… — Чего вы боитесь? Положительная динамика наблюдается, а необычный подход к лечению в данном случае только на пользу. У вашей дочери здоровый молодой организм, она скоро пойдёт на поправку, и ей нужна ваша поддержка. — Спасибо вам. Я могу… — Завтра. Приёмные часы вы знаете. Блейз вздыхает, и Маркус подходит к нему. — Подслушиваешь, Флинт? — Я рад тебя видеть, дружище, — отвечает с улыбкой и обнимает его. — Интересно, когда бы мы встретились, если бы не моя просьба, — ехидно замечает Блейз и усмехается. — Ты знаешь моё отношение к подобного рода учреждениям. — Это называется «больница», Маркус. Господи, и тебе двадцать четыре. Блейз ведёт его в другое крыло, затем к лестнице. Они поднимаются на один этаж, и ещё. Он даже не старается запоминать путь. Маркус разглядывает Забини. На чуть смятый жёлтый халат, на небрежно торчащую рубашку и то, как потирает виски, как если бы пытался унять головную боль. Он устал. Разве что не спит на ходу. — Ты вообще отдыхаешь? — Пациентов слишком много, и у некоторых счёт идёт на часы. — Всё ещё не понимаю, зачем тебе я. — Сейчас всё поймёшь. Выражение лица Блейза ему совершенно не нравится. Во взгляде одновременно сожаление, острое сочувствие и извинение. Они заходят в палату. У Маркуса сердце падает в пятки, когда он видит, кто же сидит на больничной койке и безучастно глядит в окно. Рыжеватые волосы, острые плечи, усыпанные веснушками, и яркие глаза, в которых потух огонь, исчез запал. Не может быть. Прежде чем он сделает что-то опрометчивое и глупое, Блейз закрывает дверь с той стороны и ведёт его в свой кабинет. Маркус с трудом переставляет ноги. У него в голове, словно драные корнуэльские пикси, роятся вопросы, каждый из которых хуже предыдущего. Забини участливо предлагает ему чашку чаю и садится в кресло. — Мне нужно, чтобы ты вытащил Оливера Вуда. — И поэтому ты ничего не говорил? — Хотел посмотреть на твою реакцию. Теперь я знаю: это то, что нужно. Ты не откажешь. В памяти всплывает его равнодушный и даже пустой взгляд, и в глотке застревает ком. — Что с ним? Он будет в порядке? — Сделаем для этого всё возможное. Ты поможешь? Маркус уверен: он спрашивает чисто для формальности, потому что знает ответ. Кивает. Он себе не простит, если так просто уйдёт. Он бы не смог уйти. Не теперь.

***

Он возвращается домой, прокручивая в голове разговор с Блейзом. «Сочетание неизвестных нам заклинаний от пожирателей, которые повлияли на психику и физическое состояние…» Проклятье. «По показателям он здоров физически, но в его мозгу творится что-то неладное. Он будто проживает какой-то кошмарный эпизод в своей жизни, и всё, что имеет значение, — всепоглощающий страх. Порой он ведёт себя так, будто никакой войны не было, будто всё хорошо, а затем наступает период агрессии, когда злость, неконтролируемая ярость затмевает рассудок…» Маркус копается в шкафчиках. Находит там бутылку водки, магловского крепкого алкоголя, который пробирает не хуже самых крепких сортов огневиски. Выпивает. Не чувствует горечи, не чувствует вкуса совсем. И его мутит, тошнит, и, кажется, то, что пустило корни внутри, не выблевать так просто. Он забывается тревожным сном. Последнее, что он видит до того, как темнота размыкает объятья, — его улыбку. Живую и искреннюю, лучезарную. Для него. Я так хочу, чтобы ты снова мне улыбнулся.

***

Маркус собирается в припадке — проспал. От похмелья всегда спасало зелье, но вот состояние разбитости, несмотря на выпитое лекарство, не проходит. Он выпивает залпом стакан апельсинового сока, буквально заглатывает бутерброд и вылетает из квартиры. Добирается магловским способом — трусливо надеется продлить время, что уже убегает сквозь пальцы. Так по-детски. Но он ничего не может с собой поделать. Когда он наконец заходит в больницу, мысли, не донимавшие его после пробуждения, берут разгон и активно дают знать о себе. Что сказать, как вести себя, чтобы ненароком всё не испортить, он понятия не имеет. Он вспоминает наставления Блейза, простые в сущности, но отчего-то кажущиеся ему невыполнимыми. «Ты должен вести себя так, будто всё в порядке, и ты случайно тут оказался. Расспросить у него, что случилось. Слушать спокойно. Не перебивать». Действительно. Подумаешь, он тут мимо проходил. Не корил себя за нерешительность и слабость всё это время после школы. Да даже там… Он всегда был в одном шаге, чтобы признаться, чтобы прояснить то, что происходит между ними. Он всегда был в одном шаге. И никогда не делал его. Он поднимается на нужный этаж. Замирает у палаты. Всего на секунду. Бесполезно пытаться совладать с собой сейчас, учитывая, что миссия заранее обречена на провал. К Салазару всё это. Осторожно приоткрывает дверь. — Можно? — спрашивает нерешительно. Оливер откладывает книгу — наверняка какое-то спортивное пособие — и разглядывает его с любопытством. — Флинт? Он его узнаёт. Это уже хорошо. Потеря памяти не была в числе диагностированных симптомов, но течение болезни непредсказуемо. Терять бдительность нельзя. Нужно подобраться ближе. Нужно спросить, разузнать, что к чему, что он думает о своём пребывании здесь и что конкретно у него на уме. «Главное — не ври ему. Говори правду, просто подавай её мягко. Он должен тебе доверять». Если бы только Блейз знал, что он не мог врать. Никогда. Ложь трещала по швам, стоило ему лишь посмотреть на него. Он вонзался взглядом, доставал до души, до нутра, показывая: нет, с ним этот номер не пройдёт. Если бы Блейз только знал, что у Маркуса изначально не было шансов. — Помнишь Забини? — Оливер кивает. — Он мой друг и работает здесь, я зашёл к нему по делам, и вот… Оказывается, ты тоже тут… — Не понимаю, что я делаю тут, если со мной всё в порядке. — Я могу присесть? — Конечно. Маркус проходит в палату и садится на койку. — Что говорят целители? — Они исследуют меня, будто я подопытный кролик, а у меня квиддичный сезон на носу. — Расскажи мне поподробнее об этом. Я ведь даже не знаю, как ты живёшь. Оливер улыбается ему той самой улыбкой, что часто снилась ему после выпуска по ночам. Той улыбкой, которая вопит: я всё знаю, я знаю, о чём ты молчишь. От неё становилось ещё гаже из-за невозможности прекратить эту игру в молчанку. Но в то же время она заливала внутри всё теплом.

*

— Чего ты лыбишься, Вуд? Оливер потягивается и смотрит бесхитростно. Пожимает плечами — на них россыпь веснушек, они точно обласканы солнцем, а у шеи есть родинка, и, Мерлин, Маркус чувствует себя странно, потому что он, чёрт побери, всё замечает. Будто до этого не видел ничего, будто был слеп. У него улыбка вся — как поцелуй солнца, невозможно яркая, лучезарная. Словно он соткан из света, и для тьмы попросту не нашлось места. — Да так, хорошо мне. У него голос чуть хрипит, и это притягивает к себе. Это возбуждает. Снова. Шандарахает по затылку так сильно, что Маркус жмурится до пятен перед глазами. — Не думай, что это повторится, — произносит он через силу, до того неубедительно, что хочется самого себя шлёпнуть ладонью по лбу. — Конечно, Флинт, — отвечает Вуд и подвигается ближе. Садится к нему на колени. — Конечно… — Он целует, наплевав на запреты. Маркус не думает больше ни о чём. Он пропадает, он исчезает из этого мира. И не остаётся ничего, кроме его стонов, жадных прикосновений и горячечных просьб.

*

Оливер с упоением болтает о своей команде, о том, что рад, что занимается тем, чем всегда хотел. У него горят глаза, и именно этот фанатизм, эта преданность в школе привлекала внимание. Кто-то крутил пальцем у виска, кто-то не понимал, а кто-то уважал. Так или иначе, Оливер не прогибался ни под кого и шёл к мечте. — Я рад за тебя, — признаётся Маркус, когда он заканчивает рассказ. Он смотрит на него с недоверием, и это тупой болью отзывается где-то внутри. — Правда? — шепчет тихо-тихо. — Правда. Ты прости, мне нужно идти, — бормочет он спешно. — Ты ещё придёшь? — спрашивает с какой-то дикой, режущей по живому надеждой. «Не отказывай ему в просьбах. Если вам удастся установить контакт, это пойдёт ему на пользу. Постарайся выкручивать всё так, будто инициатива исходит не от тебя, а от него самого». — Ты бы хотел этого? — Очень. — Я зайду на неделе, Оливер. У самой двери его догоняет робкое: — Я буду ждать.

***

Оливер с его лёгкой руки заводит разговор о школьных годах, упорно избегая намёков на их отношения. Будто вода, переменчивая, текучая, с лёгкостью меняет направление. Маркус изо всех сил боится ляпнуть что-то не то. Хотя, в общем-то, от него требуется как раз это. «Он вроде и узнал меня, но оградился, будто чего-то боится. О квиддиче исключительно с профессиональной точки зрения, и ни слова о школе». «Любопытно. Постарайся разбудить в нём какие-то воспоминания. Нам надо понять, что послужило переломным моментом. Вся проблема не столько в заклятьях, сколько в его голове». «Я могу надавить?» «Если только в пределах разумного». Сказать куда проще, чем сделать, решиться. Маркус в глубине души корит себя, считает, что попросту не имеет права давить. Даже если это пойдёт Оливеру на пользу, даже если это его спасёт, и Блейз получит ключ к лечению… — Флинт, ты чего замолчал? Неинтересно? — Оливер хмурится и бодает его в плечо. Отстраняется, поражённый своим порывом. Боже. Он делал так не раз, лет шесть-семь назад, когда они лежали в Выручай-комнате и спорили из-за какой-то ерунды. Он упрямился, а Маркус смотрел и всё никак не мог насмотреться. — Нет, я… — бормочет он вполголоса в тщетных попытках совладать с собой. Потому что его оглушает очередное открытие. Они каким-то образом подвинулись ближе друг к другу. А он и не заметил. Оливер сидит прямо перед ним, у него кофта немного сползла, и видна ключица. Маркус не успевает себя остановить — касается пальцами голой кожи, оживляя воспоминания, умирая изнутри. Воскресая, как феникс из пепла. Через мгновение чувствует толчок в грудь. Что за…? — Уйди, уходи! — кричит Оливер и вскакивает с койки. Перепрыгивает через неё и забивается в угол. Маркус подходит, с отчаянием осознавая, что это бесполезно. Тянет руку, всё ещё надеясь. Взгляд — глаза в глаза, такой, что он отшатывается. Потому что в них слишком много боли. Перепонки рвёт его душераздирающий вопль. Медсестра с Блейзом объявляются спустя пару минут. Маркус сползает по стене вниз и сжимает дрожащие руки в кулаки. Единственное, о чём он может думать, — он всё испортил. Он, чёрт возьми, облажался. Стёр к чертям все недосказанности, разрушил хрупкий шанс Оливера на выздоровление. И свой шанс на прощение — вдребезги, в пыль.

***

Маркус стоит у ворот, думая, что совсем не хочет уезжать домой. На вечеринке, которую закатили вчера слизеринцы, было скучно и нудно, и совсем не так. Он сделал пару глотков тайком протащенной выпивки, поморщился и отставил её. Всё было не то. Ему чего-то неуловимо не хватало, и чувство, точно на душе поскреблась как минимум хвосторога. От души так. Кто-то врезается в него со спины. Влетает тупой башкой. Замирает. Маркус перебирает самые изысканные ругательства в голове. Оборачивается. — Вуд, ты что, совсем нихрена не видишь? — спрашивает абсолютно беззлобно. — Прости, я не нарочно, — мямлит он, но в глаза не смотрит. Неужели врёт? Или же просто оказался смелее: сделал шаг сам, отлепил язык от нёба, проглотил гордость и пришёл к нему. Таращится на него, не зная, что сказать. Моргана, если бы он сам знал… Маркус рассматривает чёртовы веснушки у него на носу. И больше всего хочется его поцеловать, хоть как-то напомнить себе, что он оставляет позади что-то до одури важное, нужное, что всё это не сон. — Ну вот и всё? — спрашивает разбито. — Всё, книзлы бы тебя побрали, Марк. У Оливера голос дрожит, и Маркуса будто прошивает разрядом от этого тихого, несмелого «Марк». Вуд не даёт ему возможности что-то объяснить и сказать, он не позволяет ему даже прийти в себя. Он сокращает расстояние между ними и целует. Целует, прощаясь. Целует, ставя жирную, мерзкую точку.

***

Он сидит в кабинете Блейза. Стучит пальцами по подлокотникам кресла. Скорее бы Забини пришёл. Ему кажется, проходит целая вечность, прежде чем перед глазами мелькает кислотно-лимонный халат. — Его истерику удалось подавить. — Он в порядке? Почему тогда так долго? — Он спит, — объясняет Блейз и наливает воду из кувшина в стакан. Добавляет туда что-то ещё. Протягивает ему. — Тебе тоже не мешало бы успокоиться, Маркус. Выпей. Не спорь. Маркус осушает стакан и ставит его на стол. Блейз достаёт из нагрудного кармана халата небольшой блокнот. Просматривает, листая рассеянно страницы. Бегает глазами по своим же записям. — В столь ранимом состоянии его психика была незащищена, и мы с коллегами посчитали, что такой момент нельзя упускать. Я и раньше подозревал, что заклятья, или точнее, их сочетание, связано с мощным эмоциональным триггером. — А попроще? — Если проще, то на психику и душевное состояние Оливера повлияли не сами магические манипуляции, довольно умелые, стоит признать, а то, за что зацепился волшебник, их производящий. И поэтому мы осторожно извлекли его мысли, то, что тревожило его в тот миг. Все щиты упали, он был уязвим. Что-то похожее на легилименцию, но куда более щадящая форма. Во многом нам помогла его неспособность себя контролировать. Маркус чувствует нутром: что бы целители ни выяснили, ответ ему не понравится. — И к какому выводу вы пришли? — Диагноз не точный, но мы можем утверждать, что запущенный пожирателями механизм сродни боггарту. — Блейз что-то чёркает, задумавшись. — Однако никакой Ридикулус не спасёт. Самый жуткий страх, который парализует нервные окончания, не даёт мыслить. Вот только барьеры, воздвигаемые организмом, куда сложнее разрушить. От этого вполне можно сойти с ума. Маркус вздыхает. Мерлин, каково же Оливеру, если даже думать об этом, не то что произносить подобное вслух, — страшно. Он может лишиться рассудка... — Я, наверное, бесполезен. Забини фыркает. — Ты кретин? — Он усмехается. — Или не понимаешь? Мы видели то, что он переживал снова и снова. И там был ты. Там был ты… Тук-тук… Сердце разорвалось в грудной клетке, залив всё горячей кровью. Тук-тук. Оно, кажется, больше не способно исправно работать. Мертвенно тихо. — Он застрял в ужасающей уверенности, что никогда не увидит тебя живым больше. Ему нужно твоё присутствие. Постоянно, — он делает акцент на этом слове. — Ты предлагаешь мне забрать его из больницы? — Увы, лекарства могут лишь ослабить симптомы. Ему нужно время. И ты. Блейз смягчается, и в его глазах Маркус ясно читает ответ: он знал, он знал всё это время. В конце концов, ему никогда не нужно было лезть в душу, чтобы сделать выводы.

***

Маркус открывает дверь и со всем радушием, на которое он в принципе сейчас способен, объясняет Оливеру, что к чему. Тот кивает безразлично, будто его всё это не волнует ни капельки. Маркус проглатывает обиду. Перед глазами оживают события часовой давности: как Блейз растолковывал Оливеру, что будет лучше, если он некоторое время поживёт у Маркуса, а тот не реагировал, всего-навсего пожал плечами и стал без лишних возмущений собирать вещи. Он на сильных седативных зельях, говорил Забини. Как жаль, что это ничего не облегчает. Совершенно ничего. — Ты можешь занять место в шкафу. Там несколько полок, не стесняйся, — говорит Маркус. Оливер окидывает его всё тем же — Мерлин, он может просто перестать смотреть так? — не выражающим никаких эмоций взглядом, ставит чемодан рядом с тумбочкой в спальне, и не думая подходить к шкафу. Свыкается с обстановкой и ложится на кровать. Отворачивается. Всё. Разговор окончен. Спустись с небес на землю. Оливер втайне надеется, что это всё это ненадолго, что это временная мера. Чудачества целителей. — Скажи мне, если тебе что-то понадобится, Оливер. Я буду в соседней комнате. Он лежит неподвижно. Маркус уходит, решая, что ему необходимо напиться.

***

Каждая встреча с Блейзом — это испытание для нервов. Забини всегда был таким: не поддавался эмоциям, не шёл на поводу у сентиментальности. Хотя, должно быть, целителю как раз нужно сохранять хладнокровие, потому что в противном случае лечить пациентов будет некому. — Мы живём в одной квартире и никак не контактируем. — Это нормально — то, что он не открывается сразу. Пойми, с тобой связаны все самые радостные и одновременно болезненные воспоминания. Не самое безопасное сочетание. Потому что оно формирует привязанность. Будь терпеливым. — Это пройдёт? — Маркус, я не могу дать никаких гарантий. — Значит, нет. Блейз разводит руками, показывая: он в самом деле не знает наверняка. — Но мы можем минимизировать последствия травмы. — Я тебя понял. По крайней мере, он честен. Он не юлит и не даёт ложных надежд.

***

— Ты помнишь бал на моём пятом курсе? — Оливер спрашивает невзначай, убирая чистые вещи в шкаф. Это хороший знак. После последнего визита в больницу всё сдвинулось с мёртвой точки, и это не могло не радовать — их обоих. «Если он первый заговорит о прошлом, значит, лёд тронулся. Дай ему высказаться». Маркус улыбается. Было тухло и грустно. Наверное, всему виной его нежелание и неумение танцевать и получать удовольствие от «общества прекрасной леди», как выражалась МакГонагалл, но он сидел, заскучав, и тянул пунш, доставленный старшекурсниками с Хаффлпаффа. Те ещё дьяволята, оказывается. Саманта, его пара на этот вечер, предпочла компанию более разговорчивого рейвенкловца, что его несказанно обрадовало. Не нужно больше было притворяться, что он в восторге от всей этой идеи с празднованием. Настроение было препаршивое. Пока рядом не бухнулся Вуд. Дёргал нервно галстук, который ему явно мешал. — Дай сюда. — Маркус потянул его за галстук и спокойно развязал. Оливеру должно было стать легче дышать, но он, дурной, напротив, замер. Хлопал своими глазищами, словно Маркус призвал великана или вампира, а не помог ему. Смотрел удивительно открыто и ярко, жёг каждым взглядом насквозь, не представляя, что творит. — Скучаешь? — произнёс, когда переключился из каменного режима в живой. — Всегда считал, что ты не умеешь веселиться, — с насмешкой протянул он, и это снесло закрученные вентили где-то внутри. От одной только фразы. Или же от того, что в принципе он посмел быть так близко, смеяться ему в лицо и дразнить. — А сам-то… — отозвался он глухо, прежде чем поцеловать. Осознание ошарашило, шокировало, но всё же прижилось в голове, точно там ему было место. Его не хватало. Всё это время. — Разумеется, помню. Наш первый поцелуй. Такое трудно забыть. Оливер вздрагивает — так всегда, когда пытается отделить путаницу из-за болезни от собственных мыслей. «У него в голове каша. Нужно время, прежде чем он разложит всё по полочкам. Это долгий процесс», — наставлял его Блейз, и Маркус держал это в памяти, не разрешая себе пренебречь этим хоть на миг. Благодаря разработанному Забини курсу терапии Оливер стал понемногу приходить в себя, и он будет рядом, сколько потребуется. — Я уже тогда… был влюблён в тебя, а ты не видел… И на что я только рассчитывал... дурак… Он беспорядочно шепчет, сбиваясь, запинаясь, но Маркус улавливает обрывки фраз, которые он тараторит. Каждое слово бьёт по сердцу, ударяет наотмашь. Отрезвляет, приводит в чувство. Не даёт забыть, сколько же времени они упустили. Какой же он идиот… Настроение мигом меняется. Оливер глядит на него зло — и снова океан боли в тёплых карих глазах. — Ты же никогда не любил, верно? И сейчас из жалости, да?! Мне нахрен не сдалась твоя жалость. Не думай, Флинт, что ты мне что-то должен. Мои страхи — это только моя проблема, и тебя они не касаются. Он тарахтит, как заведённый, всю эту чушь, вспарывая едва затянувшиеся раны. Вливает в них яд, добивает, не представляя, как выплеснуть выжирающую его до основания боль. Как справиться с хаосом, что мутит, мешает всё в мозгу. Как стать тем самым Оливером, каким ему нравится помнить себя самого. Маркус не просто хочет — теперь он готов сказать, что примет его любым. Что любил всё это время и трусливо бежал от себя. Маркус бы говорил ему это снова и снова, пока он не поверит. Только сейчас это не имеет никакого смысла. Сейчас Оливер на взводе, сражается со своими демонами, и он не услышит. Он подходит ближе. Легонько касается плеча. Оливер шипит, словно рассерженная кошка. — Давай обсудим это завтра, — говорит он устало и взмахом палочки вырубает его. Оливер обмякает в его руках. Маркус наивно полагал, что к подобному можно привыкнуть. Он смаргивает слёзы и укладывает его спать. Сам не может уснуть. Сидит на кухне и смотрит в открытое окно. Прохладный ноябрьский воздух проветривает мозги, но унять тревогу не в состоянии.

*

Возвращаться в Хогвартс — пытка. Видеть недоумение однокурсников, слушать их притворные речи. Противно. На очередном сборище всех-всех-всех по случаю начала учебного года Маркус отчаянно жаждет слиться с окружающей обстановкой, а лучше вернуться в спальню и лечь спать. Дамблдор искрится радостью и подчёркнуто пафосно объявляет о том, что Хогвартс рад приветствовать их в этом году. МакГонагалл внимает его словам, Снейп как обычно выражает крайнее недовольство, а Хагрид утирает слёзы носовым платком. Всё те же декорации, всё та же затёртая пластинка. Ещё один год в стенах школы. Маркусу тошно от всеобщего приподнятого настроения, от трёпа ни о чём. Он шумно отхлёбывает какао и чувствует на себе чей-то настойчивый, пытливый взгляд. Он старается не думать, что это он… Безнадёжно проваливает попытки, как и летом, когда не проходило ни дня, чтобы он не вспоминал, мысленно не возвращался к проклятому Вуду. К его улыбке, островатым плечам и тягучему шёпоту. Он думал о нём каждый день, но так и не осмелился написать. Наконец поднимает глаза. Бах! Полный нокаут. Отключка. Даже разделяющее их расстояние ничуть не сбавляет напряжения. У Оливера на лбу бегущей строкой — десятки вопросов, среди которых один, пожалуй, выделяется больше всего. Почему? Почему ты не сказал? Он с трудом досиживает до конца. Поднимается и плетётся к выходу из Большого Зала. Опасливо косится по сторонам — напороться на Вуда было бы весьма некстати. Почти доходит до нужного коридора, ведущего в подземелья, как его резко дёргают на себя. — Какого хрена, Флинт? — яростно шипит Оливер, прижимая его к себе. Не позволяя даже сдвинуться с места. Он молчит. Смотрит на Оливера. У него чёлка выгорела за лето на солнце, и веснушек порядком прибавилось. Он не бледный, как обычно, а чуть загорелый. Красивый до умопомрачения. Нереальный. — Ну чего ты молчишь, а? Я тебя спрашиваю! — продолжает тираду, а потом всматривается в его глаза, и чёрт его знает, что именно он в них читает, но он качает головой едва заметно. — Какой же придурок… — выдыхает и целует. Маркус учится дышать заново, потому что два месяца без него — это чудовищно много. На той самой грани между «невыносимо» и «я без тебя загибаюсь».

*

На часах начало четвёртого. Видимо, стоит попросить у Забини какое-нибудь зелье, иначе он скоро превратится в ходячего инфернала.

***

Оливер никоим образом не показывает, что помнит о срыве или вообще, что таковой имел место быть. Их жизнь входит в привычную колею. Разговоры о прошлом не прекращаются к сдержанной радости Маркуса. Они ностальгируют по проказам Уизли, брюзжанию Филча и издёвкам Снейпа. Иногда затрагивают в разговорах за завтраком или ужином спорные моменты во время матчей. Оливер не сторонится его, как огня, и называет всё своими именами. Маркус начинает верить, что ему уже не так больно. Он загнётся, если впустит в сознание мысль о том, что всё это время было потрачено напрасно.

***

За несколько недель до Рождества Оливер отправляется с ним в больницу. Блейз констатирует положительную динамику. Говорит, что специальные процедуры выявили, что рычаг дёрнуть теперь будет куда проблематичнее. Оливер зацепился за настоящее и куда чётче различает, где явь, а где выдумка. Блейз ему улыбается — не той натянутой улыбкой, которую используют в качестве утешения в откровенно безнадёжных ситуациях. — Ты молодец, дружище. Маркус чувствует, как напряжение, копившееся в нём не один месяц, понемногу его покидает. И даже легче дышать. — Ты серьёзно? — Да, Маркус, да. Я более чем серьёзно. Хочется смеяться.

***

Оливер помогает ему по дому. Маркус вдруг отмечает, что за те полтора месяца, что они живут вместе, в квартире везде виден след пребывания Оливера. Его книги лежат кривой стопкой на столе в гостиной, чашки с остатками чая копятся в раковине, — и как можно его пить в таких количествах? — а радио настроено на его любимую волну. И Маркусу чертовски это нравится. Словно всё так, как и должно быть. — Как насчёт ёлки? — спрашивает Оливер, убирая какие-то ящики в кладовую. Суетится перед Рождеством, помогает приводить квартиру в порядок, и от этого щемит в груди. Предпраздничное настроение к нему возвращается тут же. — Отличная идея. Я соображу что-нибудь. — А шарики? — Раз уж ты занялся уборкой, глянь в кладовке, они должны быть на верхней полке. Мама передавала когда-то давно. — Ладно. Нашёл! Он возвращается с коробкой внушительных размеров и светится от радости. Маркус счастлив видеть его таким. Получается, шепчет внутренний голос. У них всё получается.

***

— Слушай, — начинает он неловко, ковыряя омлет на тарелке. Оливер замирает, не донеся вилку до рта. — Мне нужно будет уехать к родителям, ты не против? Он смотрит на него недоверчиво и выдаёт спустя пару секунд: — Конечно, Маркус, ничего ужасного не случится, если ты уделишь время себе. Я же всё понимаю, — мягко говорит он, — у тебя могут быть свои дела. Я справлюсь. Поваляюсь на диване. Может, схожу в магазин и приготовлю что-нибудь вкусненькое. Или погуляю в парке. Маркус кивает. Надевает пальто. Поправляет шарф. Рука сама замирает на ручке. Он ощущает чужое прикосновение через толстую, грубую ткань. И у него перехватывает дыхание. Оливер к нему прикасается. Ни разу, Моргана, ни единого раза за все эти бесконечные дни и часы рядом, он не смел, не позволял, держал дистанцию. Он разрешает себе замереть в этом мгновении, что медленно оживляет задремавшие, подавленные, но такие мощные, сокрушительно сильные чувства к нему. Я так ждал, пока ты дотронешься. Покажешь, что мне доверяешь. — Хорошо тебе добраться, Марк. Забытое обращение срывает плотину внутри, и Маркус чувствует себя до одури слабым. Слабым из-за него. Он чувствует себя донельзя живым. — Спасибо. Он не успевает закрыть за собой дверь, как уже начинает по нему скучать.

***

Каждый миг, каждую минуту, проведённую у родителей, он скучает, он так ненормально и отчаянно сильно тоскует. Вспоминает их беззаботные школьные дни и не особенно радужные месяцы, полные недопониманий и мелких ссор. «Маркус, ты влюбился, что ли?» — деликатно поинтересовалась мама за ужином.

*

— Я ненавижу их за то, что они сделали с тобой, — произносит он, когда Оливер читает утреннюю газету. Впивается в него взглядом и приподнимает бровь. — Пожирателей. Ему хочется спросить, вытащить всю эту боль, которая мучит Оливера, нестерпимо тянет и ноет, и рвёт на куски. Но тот смотрит на него так, что Маркус будто слышит мольбу: не надо, умоляю тебя, не спрашивай. — Я рад, что здесь, с тобой, Маркус. И приходит понимание: однажды он всё же поделится. Оливер зажигает надежду.

*

Он не просто влюблён, нет. Он любит. Так давно и так сильно, даже когда не понимал, отталкивал и боялся, не осознавая: от чувств бежать нет смысла — догонят и припечатают, застанут врасплох, и не останется ничего, кроме как смириться.

***

Когда он возвращается домой, то с порога чувствует аппетитный аромат, доносящийся с кухни. Он быстро разувается, вешает пальто на крючок в прихожей. Оливер сидит за столом в темноте. Гоняет чашку по столу, будто не может решить, где ей место. Накрыт ужин. — Это очень неожиданно. Оливер шепчет какое-то заклинание. Загорается свет. Маркус смотрит на него и не может не улыбаться. У него волосы растрёпаны, он неловко тянет горловину свитера со снеговиком. Сумасшедше трогательный и какой-то невозможно тёплый и мягкий. Такой, каким Маркус его помнил до того, как встретил вновь в Мунго. — Я хотел поблагодарить тебя. За то, что забрал меня, что не бросил, и… — он запинается, будто не знает, как облечь в слова всё, что ему не терпится сказать. — Я должен тебе, попросту обязан. Мне вовек не рассчитаться. Маркус садится на стул рядом с Оливером. Ему отчаянно нужно посмотреть. Почувствовать его близость, убедиться, что он реален, что всё это не игра подсознания, не сон. — Если только сможешь, — ломко произносит он, — прости. За то, что боялся, что позволил тебе тонуть в неизвестности, что обрёк тебя на всё это, что не был рядом. Прости меня, я так виноват, Олли... Слова льются из него неудержимым потоком, и слёзы застилают глаза. — Что ты, глупый, не плачь. — Оливер привлекает его к себе и тянется, чтобы обнять. Маркус устраивает голову у него на плече. — Не нужно… У него в голосе — забота и неимоверная нежность. Маркус хочет верить, что и любовь тоже есть. — Потому что мы всегда можем попробовать снова, — добавляет он убаюкивающим тоном. — Честно-честно? — уточняет еле слышно. Оливер бережно вплетает пальцы в волосы, отстраняется и смотрит этим своим ярким, солнечно-тёплым взглядом — Маркус перед ним всегда был беззащитен. Ведёт ладонью по его щеке и стирает слёзы. — С Рождеством, Марк. Это настоящее рождественское чудо — видеть, как Оливер ему улыбается.