To make hay while the sun shines

I can’t wait to fall in love with you You can’t wait to fall in love with me This just can’t be summer love You’ll see… Justin Timberlake in «Summer Love»

      Лето было удушливо-жарким и потным. Лето глумилось над путниками, застрявшими на трактах посреди высокой зеленой травы, где тень отбрасывали только измученные кони, сонно отгонявшие от себя мух. Лето вызолотило кожу рук, сжимавших потрепанную уздечку, а нос обгорел так, что кожа чуть ли не лопалась. Поэтому Арагорн не любил юг. Не любил пустынные земли к западу от границы Рохана, населенные фермерами, мельниками и просто теми, для кого домашний уют и тепло куда предпочтительнее пыли дорог. Тут было всегда слишком жарко, слишком душно, слишком… Просто слишком. Успешно отконвоировав пойманного (на что ушло порядка двух десятков лет) Голлума в Лихолесье, он и не думал, что ему придется еще и ехать в Гондор. Летом. Через южные земли. Проклятие. Конь под ним всхрапнул и замедлил ход. Его бока лоснились от пота, мух было невероятное количество, а в гриве запуталась пыль всех дорог Средиземья. Кругом не было ни намека на речку или пруд — лишь лиги и лиги высоких зеленых колосьев. Пот скатывался со лба и обжигал сощуренные от яркого солнца глаза, кончики отросших волос были влажными и неприятно касались шеи, а рубашка, казалось, насквозь пропиталась запахом измученного мужского тела. Ладонью смахнув обжигающие капли с век, Арагорн моргнул — и, о счастье! — разглядел посреди этой вакханалии одинокую постройку, напоминавшую водяную мельницу. В пропотевшем разуме мелькнула логичная мысль — там, где есть водяная мельница, должна быть и вода. Конь спотыкался и шел медленно, а Арагорн трясся в седле. Трава колола лодыжки сквозь кожу сапог. Это было отвратительно. Юг был отвратителен. Поэтому, когда неподалеку все-таки послышался (или почудился?) звук журчащей воды, в пересохшем горле появился комок надежды, и Арагорн разомкнул веки. Неширокий ручей пробегал прямо перед ними, игриво подбрасывая свои серебристые капли вверх, сталкиваясь с камешками, и Арагорн едва удержался от того, чтобы залезть в него вместе с конем. Вовремя вспомнив, что у него впереди еще долгий путь, а едой посреди поля он себя не обеспечит, мужчина торопливо отстегнул мешок с оставшейся провизией и спрыгнул на землю. В ногах пекло, но он терпеливо отстегнул седло, снял уздечку, кинул их в траву и поманил коня за собой. Тому другого и не надо было — животное оказалось у воды в мгновение ока и принялось жадно пить, захватывая прохладу мягкими бархатными губами. Арагорн оглянулся. Годы боев научили его всегда быть начеку, но в поле не наблюдалось никого, кроме одиноко парящих высоко над головой соколов, да старая мельница поскрипывала дальше по ручью, поэтому он отстегнул ремень с ножнами, снял успевшие надоесть сапоги и прямо в одежде зашел в воду. Стоило ступням коснуться воды, как где-то в животе взорвался фейерверк умиротворения. Ручей был слишком мелким, чтобы плавать, но сил на это и не было — поэтому Арагорн просто лег на камешки и прикрыл глаза. Вода текла прямо по его измученному телу, вода заливалась в уши, но это было самое прекрасное ощущение в мире. Одежда намокла и прилипла к телу, но она была прохладной, поэтому все остальное было неважно. Это было как компресс на рану. Хотелось стать частью этой реки. Арагорн зачерпнул воды и брызнул себе на лицо, смывая горячий пот, а потом запустил пальцы во влажные волосы, пропуская прохладу через каждую прядь. И вдруг посреди этой идиллии послышался всхрап и звук упавшего тела. Арагорн подскочил в воде и распахнул глаза, чуть не ослепнув от яркого солнца. Его верный конь лежал на одном боку, а во рту у него выступила белая пена, отчего он хрипел и задыхался. Арагорн никогда не видел ничего подобного. Он замер в нерешительности и уже собирался набрать воды в бурдюк, чтобы помочь, как его остановил чей-то голос: — Не надо было давать ему пить так много. Меж травы мелькнула фигура, и к ручью выскочил юноша. Никак не отреагировав на Арагорна, он бухнулся на колени перед задыхающимся животным и провел руками по его морде. — Ну, ну, что ты… Все будет хорошо, — незнакомец нашел какую-то точку на шее коня и нажал на нее двумя пальцами, отчего животное содрогнулось, а потом из него полилась вода, смешанная с пеной. Конь хрипел, брыкался, а через пару секунд затих, и Арагорн бы подумал, что тот испустил дух, если бы не его часто вздымавшиеся ребра. Незнакомец погладил коня по крупу и поднял на Арагорна глаза, ярко улыбнувшись. — Жить будет. Арагорн кивнул. — Но ему нужен отдых. Он истощен, и, судя по всему, немало провел под палящим солнцем, так что около дня ему нужно побыть в прохладе и тени. — Посреди поля это не так-то просто найти, — покачал головой Арагорн. Юноша улыбнулся ярче. — Надо знать, где искать, — и подмигнул. Арагорн опешил. Мальчишка вел себя слегка нахально и даже дерзко, но это выглядело так, как если бы капризничал ребенок. — Я Тори, кстати, — представился юноша чуть погодя и откинул со лба прядь вьющихся темных волос. — Арагорн, — кивнул Арагорн, скрестив руки на груди. — Так что ты говорил про теневые места и отдых? Тори встрепенулся и поднялся с колен. — У меня там, — он махнул рукой в сторону мельницы, — есть свободное место. Если хочешь, оно твое. Звучало неплохо. Арагорн любил спать под открытым небом, честно. Он любил свежий ветер и то, как утром поют птицы. Но то было на севере. Еще одна ночь в этом месте, на пропахшей потом одежде и в окружении тысячи мух довела бы его до трясучки. Он кивнул. Вместе они помогли коню встать (точнее, Тори сделал это непонятным образом, таким же, как и излечил его), и юноша повел животное прямо по ручью в сторону дома, а Арагорн задержался, подбирая сбрую и вещи. Одежда на нем все еще была мокрая и начинала раздражать, и он поспешил к гостеприимному мельнику, в душе надеясь, что у того завалялись старые штаны. Мельница была старая и местами слегка прогнившая, но работала отменно, и маленький домик на ее фоне выглядел игрушечным. Игрушечным, но крепким. Арагорн решил не тащить внутрь грязь с дороги, а потому кинул все свои вещи на землю, включая сапоги, и тихо вошел. В нос ударил запах свежей деревянной стружки, каких-то пряностей и солнца. Солнце было повсюду, но оно не обжигало, нет. Он было мягким и нежным, как перина, и обволакивало помещение, придавая ему какой-то медовый цвет. И еще повсюду было кружево. И цветы. Скатерть на дубовом столе, накидки на стульях, занавески — все было в тонком кружеве, сплетенном, наверное, самыми терпеливыми руками на свете. Солнечные блики на деревянном полу были какие-то узорчатые из-за этого. А нежные цветы — розовые, желтые, голубые — стояли везде, где только можно, нежные и хрупкие, качали цветочными головками, словно приветствуя его. Арагорн замер в дверях, обводя дом недоуменным взглядом, а Тори высунулся из-за угла и весело крикнул: — Проходи-проходи, я сейчас вычищу твоего коня и тоже приду. Арагорн послушно двинулся дальше. Все было убрано, нигде ничто не валялось, золотая пыль сонно кружилась в теплом воздухе, а толстая пчелка бесцельно летала под потолком. Казалось, что он провалился в один из райских снов. С его одежды накапала небольшая лужа, и Арагорн, ругнувшись, стянул с себя рубашку, перегнулся через открытое окно и выжал ее. — Прямо на мою клубнику, — ехидно прокомментировал голос за спиной, и Арагорн, привыкший при любой неожиданности хвататься за меч, вздрогнул и чуть не выронил рубашку. — Прости, — буркнул он и повернулся. Тори держал в одной руке щетку, которой чистил коня, а в другой — незнакомые зеленые цветы. На голове у него красовался венок. — Да нет, ей полезно, — щетка отправилась на полку в шкафу, и Тори подошел ближе, все так же улыбаясь. — Ну как тебе? Я живу скромно, конечно, но… — У тебя тут все кружевное и цветочное, — Арагорн оперся спиной о стену и снова скрестил руки на груди. Он почему-то чувствовал себя абсолютно беззащитным без слоев одежды и меча на поясе. Проклятый юг. Тори вскинул брови. — Ну да. — Это немного… — Странно? — Необычно. Честно. Арагорн в жизни не встречал такого. В принципе, он нечасто ходил в гости, чтобы встречать, да и жизнь у него была походная, жесткая и суровая, но это действительно было необычно. — Это дает ощущение безопасности, — Тори дернул за кончик кружевной занавески, — сейчас этого днем с огнем не сыщешь. А вот об этом Арагорн мог бы написать книгу. И лично вручить ее каждому жителю Средиземья, чтобы они перестали прятаться от правды. Нет мира. Сейчас есть только война, и она холодная, долгая и кровавая. У Арагорна есть несколько шрамов, что это подтвердят. — Давай сюда, — Тори выхватил у него из рук влажную рубашку. — Я сейчас принесу тебе одежду. Арагорн кивнул. Все было странно и как-то не по-настоящему. И смущало. Он был бродяжником. Странником. Следопытом с севера. Он не мог запросто войти в чужой дом и завести светскую беседу. Он ждал, что на него накинутся с ножом. В него это крепко вбили — наследник древнего рода, выбравший изгнание, остается наследником древнего рода. Не повезло родиться с чистой кровью — сиди и терпи. Тори вернулся с легкой зеленой рубахой и коричневыми штанами, и отвернулся, пока Арагорн переодевался. На его волосах все еще слегка набекрень сидел венок. Это тоже было странно. Рубаха оказалась впору, а штаны — чуть длинными, поэтому Арагорн подвернул их, а мокрую одежду сжал в руках. Повернувшийся обратно Тори слегка порозовел, а потом отобрал у него вещи и аккуратно развесил их на окне сушиться. Воцарилось неловкое молчание. — Хочешь пить? Арагорн сидел на стуле и рассматривал кружево на столе, поэтому не сразу уловил суть вопроса, и лишь нахмурился. — Что? — Пить, — Тори потупил взгляд, и его щеки полыхнули огнем, — я подумал, может… — А, да, — Арагорн махнул рукой, отгоняя муху, — конечно. — Не имеешь ничего против ягодного молока? — Чего? — Сейчас принесу. Тори убежал в соседнюю комнату. Арагорн поковырял пальцем трещину на столе. Паренек был забавным. И дело было даже не в кружевах и цветах, просто… В нем не было зажатости. Он был юным и наивным, он был добрым и, очевидно, весьма одиноким. Искренность била в нем ключом, и это было свежо. Ново. Опять же, не то, к чему привык Арагорн. Глиняный кувшин оказался на столе неожиданно, а перед Арагорном поставили большую деревянную кружку, уже наполовину заполненную молочно-розовой жидкостью. Тори уселся на соседний стул. — Ну, вот оно, молоко, — он улыбнулся. — Попробуй, это вкусно. На проверку ягодное молоко оказалось сладким. Сладким и прохладным. Арагорн залпом выпил свою половину кружки и поставил ее обратно на стол, громко, как делал в тавернах. Тори вздрогнул. — Это было не просто молоко. — Я же сказал, ягодное. — Ягодное? Тори вдруг резко подался вперед и потянулся к нему рукой, которую Арагорн перехватил в мгновение ока. И застыл. У мальчишки были зеленые глаза. Нет. Не так. Ярко-зеленые, невозможно большие, распахнутые глаза. Арагорн только сейчас рассмотрел его, крепко сжимая пальцами узкую кисть руки, что заставила его пресловутый инстинкт самосохранения сработать точно по сигналу. Проклятие. Он ослабил хватку. — У тебя капли молока над губой, — тихо проговорил Тори, и Арагорн показался самому себе злобным дедом с паранойей. — Прости. Тори молча налил себе молока. Проклятие. Он был красив. Не как эльф, в нем не было холодной и величавой красоты. В нем не было острых углов, лишь сплошные мягкие линии. Он был красив своей юношеской улыбкой и зелеными глазищами. Дурацкими кудрями и венком на голове. Ямочкой на левой щеке и родинками. Детали появлялись из ниоткуда, выпрыгивали просто так, хаотично, броско. Арагорну хотелось зажмуриться, потому что осознание — он был таким же когда-то — больно стискивало ребра. — Ты ведь воин, правда? Тори спрятался за своей кружкой, но его все равно было видно. Одинокий лучик солнца запутался в кудрях — и — проклятие! — это выглядело греховно-красиво. Арагорн не знал, куда себя деть. — Правда. Воин. Но он не хотел бы говорить этого. Потому что у Тори, мальчика-мельника, не должно было вызывать это интерес. Пусть вышивает занавески и притаскивает в дом букеты. Воинов в мире было много. Тори, кажется, был такой один. Арагорн знал достаточно невинных душ. Он знал и любил Арвен, свою вечернюю звезду. Знал. Любил. Знал. Но Арвен гуляла под сенью священного леса галадримов, босиком ступая по нежной траве, окруженная эллет, своими многочисленными нежными бабочками. Арвен была невыносимо далека и оттого по-настоящему казалась звездой на темном полотне неба. Тори сидел напротив и напоминал о ней. Солнечный и почему-то грустный. Видит Эру, Арагорн не собирался спрашивать. Он бы переночевал в этом пахнущем клубникой, деревом и цветами доме, а на утро забыл бы про юношу с мельницы. Но Тори смотрел внутрь себя, и это приносило ему боль. В Средиземье было слишком много боли. — Твой отец, он… — Да. И брат тоже. И Арагорну тоже стало больно, потому что Тори, юноше с мельницы, приходилось плести кружева одному, чтобы чувствовать безопасность. Потому что его семью также забрала эта проклятая война. — Мне жаль. — Это не твоя вина. О, Тори, если бы ты знал… Его предок начал это. Оставил его расплачиваться за свою ошибку. Арагорн ненавидел его за это, потому что это было так чертовски несправедливо. В юности он часто спорил по этому поводу с Элрондом. А потом перестал спорить. Он просто… Вырос. Это перестало казаться несправедливым. Судьба ведь, в конце концов, у каждого была своя. У мальчика с мельницы судьба отняла семью — у Арагорна не хватило смелости спросить, что случилось с его матерью, и это было так глупо и неловко. Отсечь башку темной твари — без вопросов, поймать другую гадкую тварь — хорошо, а вот вести беседу о чем-то, кроме войны… Проклятие. Он жил войной и ради войны. Он не жил. Закатное солнце раскрасило небо в абсолютно непередаваемые оттенки, и Тори даже и не подумал зажигать в доме свечи. Он сидел и смотрел на закат. В кромешной темноте. Просто сидел и смотрел, а Арагорн точил меч и кинжал, совершенно точно не морщась при звуке соприкосновения камня и металла. — Меня, кстати, вообще-то назвали Тор, — разрушил их тишину Тори, и Арагорн поднял голову. — Тор, как «брат» на синдарине. С языка чуть не сорвалось «я знаю», и Арагорн сжал зубы. Молчи. Молчи. Молчи. — Но «Тор» — это как-то мужественно, не находишь? Для кого-то с мечом, да? А я просто… люблю вязать и вышивать. Арагорн понятия не имел, как на это реагировать. Поведение Тори просто не укладывалось у него в голове. Мимо носа пролетел трехкрылый мотылек, наверняка спешащий по своим жутко важным делам. Трава уже покрылась сумеречной росой, и в ней застрекотал оркестр кузнечиков. Не имело смысла спрашивать, есть ли у Тори табак, но Арагорну безумно хотелось курить. — Отец тоже курил, — ответил Тори. — Иногда я покупаю у торговцев табак, а потом вспоминаю, что он больше никому не нужен. Этот мальчишка дергал за нервы, как за струны на арфе, и это было так… Отчаянно-прекрасно. Арагорн размотал холщовый мешочек и принюхался. — Тут зеленые чайные листья, немного ежевики и… — Тори запнулся, потому что Арагорн коснулся его пальцев. Внутри перевернулся целый мир. Это была первая трубка, выкуренная им. Первая. Шестьдесят лет назад*. Незнакомый следопыт предложил Арагорну свою, и оттуда все началось. С запаха зеленого чая, ежевики и… —… розы, — пальцы с коротко стриженными ногтями дрогнули. Арагорн затянул узелки мешочка, забив трубку, и пожалел, что рядом нет Олорина с его волшебным кристаллом, служившим превосходным огнивом. На кончиках губ свернулось желание вдохнуть сладковатый дым. Тори опустился по траву рядом с ним и чиркнул спичкой, на секунду озарившей его блестящие глаза в обрамлении пушистых, как у эллет, ресниц, и опаленные будто огнем щеки. Трубка ткнулась в рот, вдох-выдох, и Арагорн прикрыл глаза. Неужели в мире могло быть что-то лучше, чем этот дым, этот мальчик с ягодным молоком и это огромное небо над головой? В этом мире не существовало ничего более важного. — Можно... я попробую? Сознание, плывущее в почему-то зеленых облаках, распахнулось. Арагорн медленно вынул трубку изо рта. Он прекрасно видел лицо Тори. Складку меж широких бровей. Родинку над верхней губой. Проклятие. И пухлые, темно-розовые губы. Влажные и приоткрытые. С зажатой между ними старой трубкой. Тори втянул в себя дым и закашлялся, причем так сильно, что у него на глазах выступили слезы. Арагорн хрипло рассмеялся. — Дым надо пропускать через себя, а не запечатывать внутри. — Я учту, — прокашлял Тори и вытер глаза. Его ресницы повлажнели. Никогда еще Арагорн не видел в темноте отчетливей. Темнота обостряла все чувства, поскольку лишала зрения, но сейчас он видел все, чувствовал все, как если бы был потомком перворожденных. На губах затрепетало желание коснуться чужого рта. Трубка упала на землю. Застрекотали кузнечики. Подмигнула вечерняя звезда. Арагорн резко встал и вошел в дом, так и оставив меч на пороге. Руки у него дрожали, и он не мог точно сказать, что с ним не так. Остановился у окна и попытался перевести дух. Это было низко и неправильно. Проклятье, это было противоестественно. Это противоречило всему, что он знал. Одержимое. Животное. Где-то за домом всхрапнул его верный конь. Он каким-то шестым чувством уловил, что Тори замер позади и едва не ткнулся лбом в стекло, но вспомнил, что окно открыто и что было бы весьма неловко вывалиться из него. Прямо на клубнику. Обвинил во всем летний зной. — Тори, я… — голос хрипел. Арагорн глубоко вздохнул, призывая себя собраться. — Арагорн, я прошу тебя. В голосе Тори было отчаяние и дым. И какие-то грудные слезы, совершенно точно не нужные. В его жизни бывало так, что приходилось решать сложные проблемы, находясь на пике эмоций. Арагорн давно взял за правило прикрывать на миг глаза и считать про себя, пока гнев, отчаяние или ужас притупятся, а разум очистится. Это помогало. Он закрыл глаза. Обычно счет доходил до десяти — этого времени было достаточно, чтобы привести себя в порядок и начать мыслить здраво. Один. Это безумная, противоестественная затея. Два. Забудь про эти цветы в кудрях. За-бу-дь. Три. Ты не мог взаправду этого хотеть. Жара, дым, что угодно — заставили тебя. Четыре. Мужеложство, Арагорн, серьезно? Пять. Любовь к Арвен и твои клятвы ничего не значат? Шесть. Он — несчастный ребенок, а я — не животное. Семь. Ребенок с самыми соблазнительными губами, что я когда-либо… Ре-бе-нок. Восемь. Тебе восемьдесят шесть, давно пора научиться самоконтролю. Девять. Еще один счет, и ты выдохнешь. Всего один. Десять. — Арагорн… ты мне нужен. Из Тори вырывался то ли всхлип, то ли стон, когда Арагорн схватил его за плечи и врезался в стену. — Один счет, Тори! — в отчаянии зашептал он. — Одна секунда, и все было бы… Проклятие. От ключиц юноши пахло молоком и сеном. Так пахнут младенцы. И это должно было, обязано было оттолкнуть. Помочь вернуть рассудок. А не вынудить коснуться золотистой кожи губами. Втягивая ее рот, пробуя, пропуская через себя. Впитывая, как ягодное молоко и цветочный аромат. Так неправильно и так нужно. Знакомясь не с чужим телом — нет, не так, — со своим собственным, просто более молодым и невинным, лишенным шрамов от острых вражеских дагг. Тори вжался в стену. Всего на секунду. Чтобы потом прильнуть к нему всем своим гибким, стройным телом, словно в поисках защиты. Ища ее губами. Арагорн потянул за прядку его волос, и с губ Тори сорвался дрожащий вздох. Проигрыш. Вжать мальчика в стену, сильнее, нужнее, острее, рукой скользнуть по юношеской талии, второй глубже зарыться в волосы. Найти пересохшими, обезумевшими губами чужие, нет, родные, нежные, влажные. До дрожи в коленях. Быть здесь и сейчас, чувствовать на своих губах, языке, зубах, деснах эту горькую сладость. Чувствовать Тори и его венок на голове. Целовать жадно, припадая к губам снова и снова — Эру, так нужнонеобходимобольно... И целовать медленно, смакуя секунды, подушечками пальцев проводя по нежной золотой коже за воротом рубахи. До пожара в грудной клетке от нехватки свежего воздуха. Это можно перетерпеть. Тори схватил его за бедра. Поначалу Арагорн не почувствовал. Ну, то есть, не совсем сразу — он нашел на этой длинной сладкой шее невероятно интересный участок и занялся исследованием. А потом их бедра прижались друг к другу. Близко. Проклятие, ближе! Разделенная двумя слоями ткани, твердая, возбужденная плоть. Тори откинул голову назад. — Арагорн, я… Он сделал поступательное движение бедрами. Потом еще раз. И еще. Плоть терлась о плоть, губы встречали губы, разделяясь со смачно-влажным звуком. И Тори был абсолютно реален — здесь и сейчас, податливый, нежный, теплый и… ох, твердый. Из груди вырвалось что-то хриплое. На долю секунды — или бесконечный миг Вселенной? — они прервались и уставились друг на друга, перебарывая тяжелое дыхание и шум в ушах. Зеленые глаза Тори возбужденно блестели, а его яркие губы припухли от беспорядочных укусов-поцелуев. Арагорн мог бы поклясться, что это лучшее из всего, что ему доводилось видеть. Его руки были все там же — одна на юношеском бедре, а другая — в пышных кудрях, и кожа Тори, серебристо-золотая в ночи, навязчивой мыслью маячила прямо перед жадными губами. Юноша дышал с перебоями, замерший в своей детской невинности, растрепанный и возбужденный. А потом утянул Арагорна на пол, перекинув через его бедра ногу, седлая, как изящная наездница. Арагорн скользнул пальцами по коже его спины, безошибочно находя места родинок, хаотично раскиданных по его телу, как брызги по полотну художника. Тори слегка сжал колени, а потом наклонился, вовлекая его в тягучий, сладкий, медовый поцелуй, и все, что оставалось Арагону — приглушенно застонать в мягкий рот. Тори ерзал на него бедрах, невинно и неумело, но для Арагорна, чья плоть упиралась в покрой штанов, эти движения были… Что-то подобное наверняка испытывали бабочки, когда алхимики нанизывали их на иголки. Плоть, вставшая от одной мысли о греховно-пухлых губах, от поглаживаний юноши с мельницы. Он умудрился провалиться в бездну с такой легкостью, и Тори должен был почувствовать его возбуждение… Ведь у него тоже стоял. Арагорн слишком остро это почувствовал. Плоть Тори, напряженную, твердую, задевающую его промежность, проклятье, между ними всего два слоя ненужной ткани… Недостаточно близко. Если бы сейчас Арагорну задали вопрос, когда он был больше всего неудовлетворен, он бы сначала убил спросившего, а затем бы признался, — о Эру, да в этот самый момент. Всем, на чем сосредоточились его желания и помыслы, был Тори, и Арагорну просто хотелось развернуть этого мальчика и скользнуть в него, глубже и глубже, погружаясь до основания в изящную маленькую попку. Про-кля-тие. — Ара… горн, — отстранившись от его шеи, горячо зашептал Тори, — Арагорн, — продолжая двигать бедрами, трясь об него своим пахом, — Арагорн, молю… Арагорн впился укусом в кожу на его ключице, идеально хрупкой, слегка выступающей, оставляя на ней красный след. Провел рукой по внутреннему шву штанов, задев пальцами напряженную плоть, и Тори заскулил. — Там, у ручья… Ты был таким угрюмым, но таким мужественным и красивым, что я не мог… А потом твой конь упал, и я решил, что это шанс… Я хочу так, Арагорн, хочу, чтобы ты контролировал мое тело, вжал в доски, сильно, да? Взял за запястья, лег сверху… я… ты такой сильный и суровый, и первый, кто смог… я так хочу тебя, Арагорн. Арагорн не выдержал, грубо схватив Тори за подбородок и прекратив этот поток бессвязной речи таким же грубыми поцелуем. Потому что от нее он чуть не кончил прямо штаны. От звука запыхавшегося голоса Тори и его просьб, жадных и горячих. Эру. Вот оно, желание обладать. Брать чужое тело без остатка. Приходилось контролировать себя. Тори — милый нежный юноша, который хотел подчиняться его желаниям, не знал, насколько это бывало больно. Арагорн и сам мог лишь догадываться, ведь до этого времени желания быть с мужчиной у него никогда не возникало. И тут Тори, — со своими губами, волосами, похожий на оживленный лучик солнца, — и привет-пока, логика и разум. Он накрыл ладонью его пах, сильно сжимая плоть вместе с тканью и встряхивая Тори одним прикосновением. Юноша всхлипнул и дернулся бедрами к его ладони, к его бедрам, втягивая в рот нижнюю губку и запрокидывая гибкую шею назад, так, что растрепанные кудри откинулись с высокого лба, покрытого испариной. — Скажи мне, как ты хочешь, Тори, — мягко поглаживая его плоть, попросил Арагорн и снова поцеловал — наверное, это уже обсессия, — нежный участок между ключицами. — Тебя. В себе… Арагорн справился с пониманием, что он может делать все, чего ему хочется, с этим телом, лишь спустя некоторое время. Тори, совсем юный, доверчивый и такой желанный, обхватил его бедра сильными ногами и был готов на все, что угодно, и даже на большее. Слишком много всего. Ему бы хотелось вжать его в этот пол, поставить на колени, но ему было жаль нежную бархатную кожу. Арагорн не хотел испортить все занозами и болью, а потому коротко чмокнул влажные губы и прошептал: — Думаю, нам нужна кровать. Последующие мгновения стерлись из памяти. Каким-то комом они переместились на мягкие, простые простыни, и Тори упал на них спиной. Распростертый на белом куске девственной ткани. Арагорн поколебался и рывком стянул с себя рубашку и штаны, не обращая никакого внимая на то, как плоть ударила по животу в поисках необходимого трения. Тори скользнул взглядом по его телу и снова закусил губу. — Ты… слишком великолепен. Ему такого никогда не говорили. Вдвойне дико было слышать это в такой ситуации и в такой момент, но в груди словно опрокинули горшок с теплым медом. Арагорн приблизился и осторожно оседлал юношеские бедра, подцепив пальцами край рубашки. У Тори было загорелое тело. Молодое, сильное и подтянутое. Арагорн провел обеими ладонями по гладкой груди, выше, к шее, и снова коснулся повлажневших туго скрученных прядок. Освобожденная плоть прижалась к юношеской тазовой косточке и скользнула по бархатистой коже… По телу словно пустили разряд молнии. По сравнению с Тори он был заросшим, как медведь, но Арагорну было плевать. Дрожащей от желания рукой он коснулся шнуровки штанов, слегка выпуклой из-за находящейся под ней напряженной плоти, приспустил штаны с узких, но сильных бедер… Плоть Тори была тяжелой и абсолютно точно возбужденной. Тори хотелось трогать. Руками и губами. Вбирать в себя эту идеальность, до основания. Арагорн обхватил его одной рукой и провел вверх-вниз, отчего Тори вскрикнул и прикрыл глаза, упав головой на подушку. — Слишкомслишкомслишком хорошо… — забормотал он, нетерпеливо ерзая по простыни, подаваясь навстречу жадной ладони. Арагорн воспринял это как сигнал и двинул рукой сильнее, закружив большим пальцем по круглой и влажной головке. Внутренний ураган как-то стих, оставив лишь томящееся в ожидании желание. Он больше не был на краю. Запах молока и сена впитался и в него, принес умиротворение и покой. Было спокойно и хорошо. И был всхлипывавший в нетерпении Тори. Арагорн поймал его губы и поцеловал, правда, без языка, потому что делать это под таким углом было не очень удобно. Около кровати стояла ваза с маслом для свечей — Арагорн понял это по запаху, когда они вошли, и теперь запустил в нее два пальца, растирая между ними вязкую жидкость. Другой рукой он резко перехватил юношеские бедра и ловко перевернул Тори на живот, довольным взглядом окидывая изящную спину и выступающие на пояснице позвонки. — А..Арагорн, прошу… Тори подался назад, к нему, и Арагорн терпеливо придержал его свободной от масла рукой. Округлые матовые ягодицы слегка напряглись, когда он легко развел их в стороны. — Больно не будет, — успокаивающе зашептал он в маленькое грязное ушко, перед тем как ввести щедро смазанный маслом палец. Тори заскулил, и Арагорн замер. — Нет, нет, продолжай, — голос юноши звучал слегка приглушенно, но подбодрил, и Арагорн увереннее добавил второй. Тори громко застонал, вздрогнув всем телом, упершись коленями в простынь. Арагорн протолкнул оба пальца глубже, одновременно с этим обхватывая его плоть другой рукой, и закружил ими внутри Тори, растягивая его. В нем невыносимо жарко и узко, кажется, что невыносимо узко, чтобы вместить Арагорна. Арагорн добавил третий палец, слегка согнув его, надавливая на какую-то точку и заставляя Тори изогнуться. — Да войди в меня уже! — рявкнул Тори, и это было слишком неожиданно, настолько, что плоть Арагорна дернулась сама по себе. Властный, но нежный мальчик. Арагорн не собирался его слушаться. Он задвигал пальцами глубже, дальше, больше, и стоны Тори переросли в какие-то бессмысленные слова. Юноша хныкнул от внезапно ощущения пустоты, когда Арагорн решил, что он готов, и вытащил пальцы из жаркой глубины. Взял за бедра и уткнулся плотью в нежный вход. Размазал по ней остатки масла и качнулся вперед, — медленно и плавно, но полностью заполняя. До основания, как и хотел. Миг застыл в воздухе. Осталось тяжелое дыхание, потные тела, связанные самым тесным способом, горячее, пульсирующее внутри желание. Это слишком ярко в темноте ночи и слишком пронзительно для того, кто разменял восьмой десяток лет. Это — проклятие — не было сравнимо ни с чем, что было до этого, словно в другой жизни. Он застыл глубоко в замершем Тори, испытывая весь этот шквал эмоций и ощущений на кончике языка, а потом движение возобновилось, и Арагорн толкнулся вновь. И Мир взорвался с первым полувсхлипом Тори. Тори сильно сжимал его, словно специально напрягая внутренние мышцы, и Арагорн плавал на волнах неги, сладко скользя в его податливом теле. Толчок, стон, толчок. Соблазнительно изогнулась блестящая от пота спина, и Арагорн нагнулся, заходя глубже, собирая влагу губами и облизывая позвоночник. Обхватив живот Тори рукой, прижав его близко к себе, так, что между ними и дюйма не осталось — лишь частицы влажной кожи, распавшиеся на эмоции. Это было настолько пронзительно и нежно, что хотелось сохранить этот момент навсегда. Дыхание стало более тяжелым. Арагорн вцепился пальцами в чужую кожу, уверенный, что под утро на ней расцветут клубничные метки, но ему было необходимо разделить весь этот багаж эмоций с кем-то, кто бы понял… И Тори понимал. Принимая его глубоко в себя, двигаясь слаженно, как частицы одного механизма, вдыхая с перебоями и издавая сладкие стоны, Тори прекрасно понимал его. Этот мальчик с кудрями и ресницами, как у девушки, с его невозможно-зелеными глазами и губами, похожими на спелые вишни. Мужские бедра дрогнули. Арагорн задвигался хаотично, толкаясь в какую-то неизвестную ему точку, срывая с этих вишневых губ всхлипы и стоны, трясь, цепляясь пальцами за нежные бедра, обхватывая чужую плоть. Ох, Эру. — Я сейчас, — задыхаясь, пробормотал Тори, — я сейчас… Эру, я… — Да, — выдохнул Арагорн, с удвоенной силой принимаясь вдалбливаться в него. — Давай. Тори, давай… Наслаждение накатило, подобно волне, и накрыло на один долгий миг. Арагорн почувствовал, как дернулся в его руке Тори, и как его дыхание стало громче, а потом зажмурился и излился где-то глубоко в юноше. Экстаз был выматывающе-долгим и сладким, и его затрясло от наслаждения. От ощущения собственной плоти меж бархатных ягодиц. Дьявол, он был уверен, что это — самое мощное, что случалось с ним в его долгой дунэдайнской жизни. Не потрудившись выйти из Тори, он упал на него, хаотично целуя шею и прижимая к себе разгоряченное тело. — Мой, — обожгло язык, и Арагорн заклеймил этим словом уставшего юношу, выдохнув это куда-то в лопатки, сложенные подобно крыльям бабочки. Арагорн не хотел думать. В голове было восхитительно пусто, и ни одна назойливая мысль о том, что он только что возлежал с мужчиной, не стучалась в разум. Тело пребывало в послеэкстазной неге, и он выскользнул из хныкнувшего Тори, прижимаясь грудью к его спине. Вдохнул молочный запах и улыбнулся. Чтобы утром проснуться с первыми лучами солнца и с жгучим стыдом обнаружить обнаженного Тори на соседней подушке. И… Остаться наедине с тем, что он натворил.