Звуки личного Рая

Рай на земле покажу тебе в красках, Сделав надежду реальною сказкой… «Две капельки секса», Слот.

      Будучи чрезмерно активным ребенком, чьи подвиги нередко заканчивались разбитой любимой маминой вазой или случайной поломкой дорогого отцовского оборудования, Бакуго редко мог остановиться. Стоп-краном не был даже полный погром в квартире.       Однако родители верно решили: чем радикально приструнять огромную, необузданную энергию, бушевавшую в теле их маленького мальчика, они подумали, что гораздо полезнее будет направить ее в нужное и полезное русло.       Вот так Кацуки Бакуго начал заниматься каратэ. Причем весьма и весьма успешно. Родители очень гордились сначала небольшой полочкой, на которой с первого соревнования начали стоять сияющие, причем, никак не маленькие кубки и грамоты, оповещавшие всех о занятых первых местах в многочисленных соревнованиях, а также мотаться на специальных гвоздиках бесчисленные золотые медали. Затем эта полочка быстро была заменена целым шкафом, так как несчастная деревянная платформа была уже не в состоянии уместить и удержать на себе бесконечное множество трофеев.       Маленький Кацуки был большой гордостью родителей. Разбалованный в придачу восхищающимися родственниками, Бакуго стал превращаться в самовлюбленного, эгоистичного, горделивого человека. А немногочисленные в его спортивной карьере проигрыши разжигали в нем небывалую агрессию, и парень постепенно становился машиной-убийцей. Убивать-то он, конечно, никого не убивал, но калечил своих соперников знатно, а вот контролировать себя так и не смог научиться.       Ему всегда казалось, что если он остановится на каком-то этапе развития своего характера, то может дать слабину, и это приведет к нескончаемой череде поражений. Страх проявления милосердия вылился в то, что Кацуки стал очень агрессивным и вне спорта.       Возможно, по этой причине у него было мало друзей, а если те и были, то Кацуки подозревал, что это из-за банального страха.       Но Бакуго не мог себя изменить. Бакуго боялся стать слабым.

***

      В сегодняшний вечер перед выходными тренер по каратэ из старшей школы, где обучался Кацуки, знатно их погонял. Многие выдохлись уже на половине, по причине чего, Бакуго отказался вставать с ними на бой, назвав их никчемными слабаками. Однако те лишь облегченно выдохнули, когда поняли, что им повезло сохранить свои кости в целости и сохранности, потому что на ковре вместе с Кацуки один на один они чувствовали себя добычей, несмотря на то, что многие из них тоже были весьма перспективными каратистами. Но все же до уровня Бакуго добраться не мог никто.       После ухода своей команды, тренер разрешил парню потренироваться еще, при том условии, что он не разгромит весь инвентарь (как было много раз до этого, но в связи с огромными заслугами Кацуки, школа закрывала глаза на лишние траты для команды по каратэ и всегда предоставляла новый инвентарь).       Уже было почти девять, когда Кацуки вышел из зала и пошел по пустынным коридорам школы к центральному выходу. Его вечно нахмуренные брови внезапно поползли вверх, а колкий взгляд, секундой ранее устремленный в никуда, вдруг ринулся на одну из многочисленных дверей.       Музыка, что лилась из-за нее, ласково обволакивала уши и все тело тоже, словно теплым меховым одеялом. Кацуки не заметил, как упала его сумка с формой, потому что он застыл, словно загипнотизированный. Кажется, кто-то играл на пианино или фортепьяно — Бакуго не разбирался, да собственно ему и не было разницы.       Он, как заворожённый, присел прямо напротив двери и представлял себе, как чьи-то длинные пальцы с каким-то упоением, в медленном танце касаются черно-белых клавиш, превращая эти плавные движения в прекрасную музыку.       Странно. Кацуки никогда не замечал за собой любовь к классической музыке. Его тело заставлял внутренне дрожать только самый тяжелый рок. Но эта музыка, она не заставляла дрожать, а напротив: его вечно напряженные мышцы расслабились, складочка между бровей разгладилась, а сердце билось в невероятно ровном темпе. Будто бы вся эта агрессия, вся злость, все страхи и мысли выветрились в одно мгновение, и осталась только музыка, только невидимые пальцы, играющие с его чувствами, как с клавишами.       Погрузившийся глубоко в свои мысли парень не заметил, что музыка закончилась, а дверь в кабинет приоткрылась.       Огромные зеленые глаза вышедшего из кабинета человека уставились на Кацуки с интересом.       — Привет, — миловидно улыбнулся парень, зарывшись длинными пальцами в свои темно-зеленые вихры.       — Какого хрена ты здесь делаешь? — даже самого Кацуки удивил этот вопрос, заданный незнакомому парню в столь странной обстановке, но слова вырвались быстро, а мысли за ними не поспели.       — А ты? — Бакуго уже так и хотел стереть эту мерзкую загадочную улыбку с тонких губ, но так увлекся мыслями о том, как размазывает этого слабака по стенке за его надменное, как показалось Кацуки, лицо, что не заметил продолжение разговора. — Я играл Моцарта. Самое банальное, что мне хотелось сегодня сыграть. Последнее время пропал запал на продолжение обучения игры на фортепьяно. Вдохновение пропадает.       Кацуки не знал, что должен был ответить на этот странный монолог, или же подобие диалога, поэтому просто нахмурился, но отчего-то пока не решался встать с пола и покинуть это место.       — Я видел тебя в школе. Ты всегда казался каким-то озлобленным, — и на потемневший взгляд Бакуго добавил: — Без обид. Но сейчас ты кажешься даже умиротворенным, хоть твоя грубость никуда и не исчезла.       — Знаешь что?.. — рыкнул Кацуки, вскочив с места, и начал медленно наступать, готовясь к мордобою.       — Хочешь послушать мои сочинения? — вдруг сказал парень и, совершенно не испугавшись угроз, даже не сдвинулся с места, когда заведенный Бакуго подошел вплотную.       На этот вопрос Кацуки дольше, чем следовало, не решался ответить, но, в конце концов, протопал грузной походкой внутрь музыкального класса мимо музыкантишки. Он сам не знал, зачем он решился на это — просто ему так хотелось. И это было не потому, что в нем взыграл интерес… Просто банальная вежливость, решившая внезапно проснуться на восемнадцатом году жизни.       Музыкант сел на стул и открыл крышку фортепьяно, пока Бакуго усаживался на сидения возле входа.       — Я немного волнуюсь, правда. Впервые кто-то услышит музыку моего собственного сочинения, — он покрылся смущенным румянцем (Кацуки на это лишь закатил глаза), но потом выдохнул, и начал играть.       И вот снова Бакуго словно пропал для этого мира. Спокойствие и полное умиротворение расплывались по телу вместе с кровью при каждом ударе сердца. Кацуки прикрыл глаза: исчезли для него все проблемы вселенной, а самое главное — пропали страхи. Он позволил этому музыкантишке указывать и издеваться, но почему-то не был зол, врезать ему все еще хотелось, но… При том при всем парень не назвал его слабаком, потому что такой человек, как Бакуго, решил пристраститься к классике, а лишь вежливо предложил послушать еще его чарующей музыки, которая тягучими волнами моря выскальзывала из-под все-таки длинных пальцев.       — У нее все еще нет названия, — сказал парень, поглаживая одну из белых клавиш, когда закончил играть. — Скажи, что ты представлял, когда слушал ее? Может, это и даст мне подсказку для названия.       — Только если ты потом ответишь на мой вопрос, — пробормотал Кацуки и получил в ответ кивок. — По сути ничего, — музыкант заметно погрустнел и аккуратно закрыл крышку. — Но я почувствовал. Спокойствие, забытье, словно мир исчезает, но при этом тебя это не волнует совсем. Как будто ты перестаешь быть его частью, отрываешься от всех проблем и чувств, и понимаешь, что настало умиротворение.       Изумрудные глаза странно поблескивали, когда их взгляды столкнулись. Парень явно вовсю обдумывал и переваривал слова Бакуго.       — Я, кажется, знаю, как ее назвать, — вдруг произнес он.       — Ну? — нетерпеливо рыкнул Кацуки, когда пауза слегка затянулась.       — Звуки личного Рая.       — Что за бред? — скорчил забавную возмущенную гримасу Бакуго, а парень-музыкант не сдержал улыбки.       — Когда я ее сочинял, то представлял снежный лес, потому что я очень хотел побывать в самом настоящем лесу, который засыпало огромным слоем снега. А теперь подумай над тем, что представил ты, и тебе останется связать это с названием.

***

      По непонятной причине, Бакуго стал приходить в музыкальный класс после каждой тренировки, даже не задумываясь о том, что Деку там может и не быть. Но нет, он всегда был там и с большим удовольствием играл для своего единственного на тот период слушателя все, что знал, все, что умел, и старался разучивать новое к следующим встречам. Но «Звуки личного Рая» все равно звучали каждый раз… по просьбе слушателей.       На самом деле музыканта звали не Деку, а Мидория Изуку, просто его так прозвал Бакуго, потому что с его слов этот пианист был придурком. Мидория на это не обижался ни капли, лишь весело улыбался назло Кацуки.       Изуку учился в параллели, но по другой направленности, поэтому их классы пересекались редко, а вот они с Деку в последнее время очень даже часто.       Деку искренне считал Бакуго своим другом, а тот, хоть и кривился на это и всеми силами отнекивался, но все равно какая-то неведомая сила тянула его в тот класс. Ему нужна была музыка. Ему нужен был покой. Ему нужна была игра только Деку.

***

      — Что ты пытаешься мне показать? — Изуку неуверенно и опасливо косился на Бакуго, который колесил то по округе, то вокруг него на скейтборде.       Это был чудный летний вечер. Они оба решили еще немного погулять после очередной музыкальной встречи. Солнце еще только начинало заходить, и на улице уже не было адской жары, что властвовала днем.       Кацуки в сухую погоду приезжал обычно на любимой доске, и ему не терпелось похвастаться Деку несколькими крутыми приемчиками на скейте.       — Понимаешь, я крут не только в каратэ, — усмехнулся Бакуго и вновь оттолкнулся ногой от земли. — Благодаря ему, я могу хорошо держать равновесие, а еще у меня прекрасная реакция, зацени! — Кацуки разогнался, наступил на дальний край доски и запрыгнул на тротуар. — Это называется Олли!       Он с самодовольной ухмылкой развернулся к Изуку, ожидая оваций.       — Ты так не сможешь! — рассмеялся Кацуки.       Мидория лишь покачал головой, и у него проскользнула мысль, что вот такой Каччан — веселый, беззаботный, со слегка ребяческим поведением — ему очень нравился.       — Каччан, осторожно! — крикнул ему вдогонку Изуку, когда слишком долго смотрящий в его сторону Кацуки, продолжающий катиться вниз, несся прямо на мусорное ведро.       Тот повернулся вперед, но не успел отреагировать и резко крутанулся, врезавшись в забор, а затем, вновь наступив на свою доску и поскользнувшись, свалился на землю.       — А вот это называется мусорное ведро, да? — усмехнулся запыханный от бега Деку, предложив руку помощи.       — Ни слова об этом, ботан! Лучше молчи, иначе тебе влетит! — злющий, как сто чертей, Бакуго, пребывавший, кажется, на грани истерики, оттолкнул Изуку и встал сам.       — Как мусорному бачку или забору? — шепотом спросил Деку, не удержался.       — Так, а ну иди сюда! — заорал во все горло Кацуки под смех Мидории.       — Каччан, у тебя кровь на локте, — Изуку испуганно посмотрел на руку Бакуго, по которой тонкой струйкой капала кровь.       Мидория снял с плеча рюкзак, достал небольшую бутылочку антисептика, пару сухих салфеток и цветастую пачку пластырей. Надо сказать, что даже заметив такой набор, Кацуки продолжал стоять неподвижно, ожидая дальнейших действий Деку, а это было не в его характере. Просто ему так нравился создаваемый Изуку комфорт. Личный Рай.       — Почему у тебя пластыри с «Май Литтл Пони»?! — Бакуго засмеялся так, словно раскрыл его грязный секрет.       — Я часто присматриваю за соседской девочкой, и поэтому у меня всегда есть в рюкзаке некоторые подобные мелочи, чтобы она немного успокоилась и порадовалась. Особенно, когда она чем-то ранится, — Изуку протер салфеткой локоть и побрызгал антисептиком, а когда начал открывать пластырь, то Кацуки закричал:       — Даже не смей лепить на меня эту девчачью дребедень, чертов Деку!       — У меня есть с Рэнбоу Дэш, — улыбнулся Мидория, продемонстрировав синий пластырь с красочной пони.       — Ладно, давай, — покраснев, пробурчал Каччан. — Она самая крутая.       На это Изуку ничего не ответил, лишь посмеивался, наблюдая за смущенно опущенными глазами и покрытыми ярким румянцем скулы. Как приятно, когда такой человек, как Бакуго, показывает и другие свои стороны. А еще приятнее, когда он показывает это только ему, Мидории, своему личному райскому музыканту.

***

      Сегодня Кацуки не погружался в себя во время игры Мидории. Он уже не в первый раз ловил себя на том, как просто наблюдает за Деку, но не вслушивается в его игру. Это пугало, но вместе с этим внутри разгорался ярый интерес, незнакомые доселе чувства, возникающие при внимательном разглядывании немногочисленных веснушек, непослушных и вьющихся волос, чуть прикрытых глаз со сосредоточенным на нотах взглядом.       — Ты сегодня слушаешь невнимательно, Каччан, — повернул к нему голову Мидория, прекратив игру.       — Что? — Бакуго проморгался, согнав наваждение, и не сразу понял, что Деку говорит с ним.       — Если ты не хочешь слушать, то давай сделаем немного по-другому.       Изуку поднялся со стула и подошел к колонке, подключив через шнур свой смартфон. Он недолго в нем покопался, а затем на музыкальный кабинет полилась знакомая Кацуки мелодия, которую ее автор исполнял для него постоянно.       — Мне больше нравится, когда ты ее исполняешь в живую, сам, — начал вредничать Бакуго.       — Сегодня ты не настроен слушать, — хмыкнул Мидория и подошел к Каччану, отвесив поклон и протянув руку. — Поэтому давай танцевать.       Кацуки с непониманием уставился на длинные пальцы и ладонь с крупным шрамом, о котором так не любил говорить Деку. Но, кажется, мнение Бакуго спрашивать никто не собирался, и его резко вытянули со стула в середину кабинета.       За те пару месяцев, что они общались, Кацуки не заметил, что Изуку стал немного выше него. Да, Бакуго был шире в плечах и явно сильнее слегка худощавого Деку, но отчего-то томный взгляд изумрудов и ненавязчиво легшая на талию Каччана рука словно обездвиживали его, не давали применить силу и уж тем более сбежать.       Они кружились в медленном танце, слегка переступая с ноги на ногу. Это было гораздо приятнее, чем себе представлял Бакуго, однако присутствовала одна деталь, что уж очень сильно задевала его гордость.       — Почему… ты ведешь? — пробурчал Каччан, так и не посмевший оторвать взгляда от чуть прикрытых чарующих глаз, что смотрели на него так странно… с таким голодом в темных крапинках зеленой радужки.       — А ты против?       Снова эта всезнающая улыбка на тонких губах, которая появилась на миг, но внезапно исчезла, а затем Бакуго почувствовал эти самые губы на своих — теплые, целующие с невероятной лаской.       Кацуки в страхе отступил, разорвав их первый (и, возможно, даже желанный) поцелуй, стукнувшись поясницей в фортепьяно — бежать было некуда.       — Что не так, Каччан? — большие глаза Изуку наполнились грустью.       И действительно, что было не так? В голове Бакуго ульем пчел зажужжали мысли: он был растерян, немного задет (больше, наверное, тем, что доминирует точно не он, а не самой ситуацией, в которой он целуется с представителем его же пола), а еще он с трудом сдерживал явный интерес и необузданное желание, ведь понимал, что это его и мучило последние недели — чувства к Деку, которые сейчас уже скрывать было бесполезно.       — Тебя не беспокоит, что мы в школе? — Кацуки спросил это настолько безучастно, словно не его губы только что пооблизывали.       — Не в младшей же, — усмехнулся Деку. — Целоваться и заниматься любовью с дорогим сердцу человеком в нашем возрасте — нормально…       — Что ты несешь?! — вспылил Бакуго, покрывшись алыми пятнами. — Я о том, что мы сейчас находимся в одном из кабинетов школы, идиот!       — А, так ты об этом, — Изуку растеряно почесал подбородок. — Ты не хуже меня знаешь, что в это время здесь уже никого нет, кроме охранника на входе. Но мы можем не продолжать и…       — Быстро подошел ко мне! Отступить он вздумал, как же!       Снова они слились в поцелуе. Бакуго грубо провел пальцами по затылку Деку, который тот выбрил перед летней жарой, и почувствовал, что тот сильнее вжал его в закрытые крышкой клавиши, кажется, в попытке усадить на них.       Легкие рубашки обоих взлетели парусами под потолок кабинета и упали куда-то за фортепьяно. Изуку крепко сжал одной рукой талию Каччана, а второй рукой не без удовольствия ласкал подкачанные грудные мышцы Бакуго, проводя языком по затвердевшим изюминкам сосков.       Кацуки тяжело дышал сквозь зубы, мутным взглядом пытаясь пробуравить дыру в потолке, а в особо приятные моменты крепко сжимал твердые волосы на голове Мидории и другой рукой — плечо, впиваясь ногтями и оставляя характерные вмятины, что через пару секунд краснели и превращались в маленькие синячки.       — Повернись ко мне спиной, пожалуйста, — мимолетно выдохнул в чужие приоткрытые губы Изуку. — Я хочу кое-что попробовать.       — Все вы, ботаны, такие экспериментаторы? — рыкнул Кацуки, но просьбу выполнил. Что сказать? Он был очень любопытный.       Легкими поцелуями Мидория прошелся вдоль позвоночника Каччана — от выступающего седьмого шейного, и не забывая про каждый грудной, — к поясу его школьных брюк, а затем протянул руки перед ним, нащупывая ширинку. Он тихо смеялся на бубнение Каччана под нос и его вялые отталкивания рук.       Когда ширинка наконец поддалась, Изуку стянул штаны и нижнее белье Кацуки одним махом. Накачанные ягодицы Бакуго сразу напряглись, и сам он весь как-то сжался, а его вцепившиеся в фортепьяно пальцы побелели.       — Тише, Каччан, я не сделаю тебе больно… — ласково произнес Деку, оставив мягкий поцелуй на одной из ягодиц.       — Продолжай уже быстрее, придурок! — донеслось нетерпеливое рычание сверху.       Мидория присел на колени, чуть потянул зад Кацуки на себя и развел ягодицы. У него захватывало дух от того, что он собирался делать.       Бакуго забыл, как дышать, когда влажный язык прошелся по его тугой дырочке. Ощущения были очень странные и необычные, но Кацуки готов был испытывать подобное всю чертову жизнь. Он забыл о стеснении и начал постанывать, когда Изуку раз за разом причмокивал, ласкал кончиком языка, сжимал его ягодицы — он явно наслаждался, но не процессом, а реакцией Бакуго на свои действия.       Из кармана брюк Изуку вытащил заранее заготовленный тюбик смазки.       — Каччан, надо будет немного потерпеть.       Деку встал и начал покрывать напряженную шею и плечи Кацуки поцелуями, оставляя яркие засосы, а потом начал вводить первый палец, вымазанный в густой жидкости, разрабатывая тугие мышцы.       — Расслабься, — прошептал Изуку, вставив второй палец, а затем третий.       Надо было отдать Мидории должное — он держался молодцом, несмотря на то, что Бакуго даже спиной чувствовал его возбужденную ауру. Он тщательно разрабатывал Кацуки, стараясь не причинять лишний дискомфорт и при этом успокаивать ласками в виде поцелуев, трепетного шепота, теплого дыхания над чувствительными зонами.       — Достаточно уже, слышишь?! — взревел Бакуго, когда Деку простимулировал найденную простату внутри него.       — Ты уверен? — Кацуки-то был уверен, а вот, судя по голосу Мидории, он — как-то не очень.       — Ты для этого битых пятнадцать минут вылизывал мой зад и ковырялся в нем, чтоб оттягивать самый важный момент?! — Каччан бросил через плечо разъяренный взгляд, сейчас он был слишком возбужден и поэтому очень опасен.       — Понял…       Вместо пальцев появилась очень неприятная пустота, но лишь временно.       — Если будешь долго любезничать со своими штанами, я не постесняюсь отсюда выйти в таком виде! — Бакуго начинал сильно вредничать, поэтому Мидория поторопился избавить себя от лишних предметов одежды.       — Я люблю тебя… — Деку уткнулся лбом в затылок Кацуки, скрестив свои пальцы с его.       Бакуго немного извернулся и мазнул губами скулу Изуку, а затем быстро отвернулся, чтобы тот не заметил побагровевшие щеки и лихорадочно сияющие счастьем глаза. Для Мидории же все было понятно и без слов.       — Давай уже…       Изуку провел головкой члена по промежности, а затем аккуратно толкнулся ею в анальное отверстие. Он немного растерялся, когда Кацуки болезненно вздохнул и сжал руки в кулаки.       — Все нормально, не тяни… — сквозь зубы прошипел он, и Мидория начал аккуратно вводить член, пока он не вошел во всю длину.       Он остановился и аккуратно погладил плечи и предплечья Бакуго, пока тот привыкал к инородному предмету в себе. Затем Изуку сделал аккуратный толчок, потом второй, третий. Он старался держать себя в руках и не сорваться, ведь он так мечтал об этой близости, так как с некоторых пор этот человек стал для него всем: его слушателем, его музой, его личным Раем.       Деку очень обрадовался, когда попал по простате и услышал довольный стон Каччана. Сам же Кацуки, казалось, был очень доволен: он немного подмахивал задом под заданный темп, не стеснялся страстно стонать и прижимался спиной к животу Мидории, открыв доступ к шее.       Внезапно Мидория приподнял Кацуки за грудь над фортепьяно, и тот беспомощно замотал руками в воздухе, потеряв опору, так как Изуку даже не думал снижать темп. Он открыл крышку от клавишей фортепьяно и опустил Каччана на них.       Куча несобранных звуков резким грохотом отразилось от стен кабинета и отразилась в черепе недолгой головной болью.       — Сыграй со мной, — томно прошептал Мидория и застучал по клавишам в рандомной мелодии.       — Я понятия не имею, что делать… — Бакуго выговорил это еле как, прерываясь на вздохи и стоны.       — Просто играй то, что чувствуешь… Ко мне…       Толчки усилились, и Кацуки чувствовал, что он был на высоте предела. Его пальцы сами опускались на клавиши, создавая непонятные наборы звуков. Изуку подыгрывал ему на противоположных частях фортепьяно, так как середину занимал Бакуго.       Странно, но Каччану казалось, что среди этого хаоса зарождалась какая-то единая музыка.       Когда Бакуго кончил, то его пальцы опустились на какие-то клавиши, и фортепьяно словно застонало вместе с ним. Его начало трясти от оргазма, и краем уха он слышал, как замычал Деку, когда Кацуки сжал его член в себе, кажется, кончив в него.       Ноги уже не держали Кацуки совершенно, и он полетел назад вместе с тянувшем его на стул Мидорией.       Кацуки уткнулся лбом в висок Изуку и не сдержал довольную улыбку, а тот лишь крепче прижал его к себе.

***

      — Что это за мелодия?       Бакуго расслабленно сидел боком на коленях Деку, сложив ноги на него и на часть стула, а голову опустив ему на плечо. И внезапно для него Мидория начал играть.       — А ты не узнаешь?       Кацуки вслушался, но так ничего и не понял. Лишь снова нахмурил брови, когда увидел ту самую загадочную улыбку Изуку.       — Закрой глаза и представь.       Мелодия звучала очень странно: то слышались какие-то нежные ноты, затем они вдруг менялись на резкие, взрывные, то высокие, то низкие…       — Ну да, это похоже на… — Бакуго распахнул глаза и увидел зарумяненное лицо улыбающегося Деку. — На наш секс… Ты собрал все эти ужасные звуки, что мы вытравливали на бедном фортепьяно во время секса в подобное?!       — Это были не ужасные звуки, а звуки любви… И я собрал их в одну мелодию соединившихся сердец.       — Я не могу для себя решить: это звучит очень пошло или очень романтично?.. — Изуку усмехнулся, а Бакуго вновь начал вглядываться в его профиль.       Странно, он давно не чувствовал себя так спокойно… Не хотелось бить, не хотелось сметать все на своем пути, страхов больше не существовало в его сердце, а на смену пришла… мелодия любви.       — Ты тоже… вроде как… ну… ничего так… — Кацуки скривился от собственного признания, а вот, кажется, Изуку засиял пуще прежнего — наверное, таких слов ему было вполне достаточно.       Он оставил на губах Бакуго мягкий поцелуй, но, а остальное рассказала «Мелодия Любви».