выздоравливай скорей

улица будто бы даже для самого Шастуна пропахла куревом. свежий воздух понемногу выветрился сам насовсем, его заменил дым сигареты, ощущение потери, оторванности от мира. но разве это когда-либо мешало ему жить в своё удовольствие? ну, только если иногда. серые многоэтажки давят на мозги своей схожестью, даже какой-то притянутой мрачностью — ну, а как здесь иначе? все эти фильмы про апокалипсис, снимать их здесь, в Воронеже — лучшее решение. нахуй это ваше пафосное «Притяжение», Антон сам готов сыграть все главные роли прямо тут и поржать от души, лишь бы не эти стены. работа нянькой, конечно, не шик, но подняться он на этом поприще сумел (ещё бы он не сумел, ага). он сидел у одного ребёнка, его мамаша порекомендовала Антона другим своим подругам-мамашам, и так всё закрутилось до такой степени, что парню пришлось буквально составлять расписание. а ответственным, честно говоря, он никогда и не был. опаздывать себе, конечно, почти не позволял, но творил херню и похлеще; во всяком случае, так могло показаться со стороны. но ведь главное, чтобы родители ничего не знали и дети были довольны, верно? вот и славно. матюкаться детей он не учил, — потом сами научатся, когда поживут на этом свете осознанно, — но при них мог пускаться в самые умелые обороты. «у-у, сука, понеслась пизда по кочкам», — у Антона подгорает кашка, а маленькая Рита чуть ли не писает в штанишки от смеха; потом и сам Шастун, бросив безнадёжную манку, смеётся вместе с ней, поднимает на плечи, быстро катая по всей квартире и не забывая приседать над дверным косяками. и так с каждым, блин, пупсом. они, детки, все хорошие, если к ним по-особенному, индивидуально, и это парень понял давно; раньше детей не любил, чуть ли не боялся, а теперь что? а теперь только с ними и может веселиться, кажется. и пусть Димас и дальше дразнит его «клоуном» или ласковым «нянечкой», Антону как-то плевать; он лишь закатывает глаза и затягивается вновь, получая всё новые и новые звонки и запросы по работе. с крыш домов светит яркое солнышко, только-только проснувшееся вместе с Антоном, не слишком торопящегося к очередному детёнышу. куда спешить-то — до начала дня ещё двадцать минут; он почему-то решил выйти сегодня пораньше, словно что-то предчувствовал нутром. курит в затяг, смешивая морозный воздух со своим, прямиком из лёгких, серым и, наверное, ядовитым. для детей вредно, для него — неважно. кто ж из нас сейчас не страдает пассивным курением? а выводить запах курева из квартиры он научился ещё в десятом классе. так что проблем быть не должно. уже у подъезда он выбрасывает очередной окурок в урну и, пошарив по карманам, закидывает в рот две штучки мятного «Halls», освежаясь. всё-таки попадались родители и педантичные до многого, в том числе и до того, что двадцатидвухлетний парень совсем не следит за своим здоровьем. лучше всё же перестраховаться — неизвестно, кто ожидает. позвонила мамочка ребёнка — немного взволнованная, немного строгая, но по голосу, кажется, очень даже приятная. у таких всегда хорошие дети, но не всегда чувствующие себя комфортно с чужими. ничего, Антон и не таких видел. мамочка эта, представившаяся Светланой, с чуть дрожащим голосом рассказала всё лаконично, может, даже слишком отрывисто и быстро (краткость — сестра таланта): мальчик Сеня, кажется, судя по рассказам матери об увлечении сына литературой, чуть взрослее тех, с кем привык сидеть Шастун, «умный, спокойный ребёнок», но требующий отчего-то «особого подхода». ещё более особого, выходит? Антон чуть хмурится во время звонка, рассуждая, но всё же, разумеется, соглашается: деньги лишними не бывают. может, даже и интерес берёт своё — что же за такой хрустальный мальчик? Шастун вновь вдыхает воздух уличный и входит в открытый подъезд, чувствуя теперь его воздух, чуть прохладный и спёртый. внутри светло; он поднимается вверх по ступеням, в душе чувствуя предвкушение чего-то лучшего. Арсений делает один глубокий вдох за другим, пытаясь не сбиваться; но где-то всё же проскакивает этот короткий, ненужный, пугливый выдох, и парнишка нервно сглатывает. он глядит прямо перед собой, на небольшую лампочку, у которой лишь одно предназначение в этой огромной квартире — гореть ярко-ярко с каждым новым звонком в дверь. сегодня, когда родители уезжают по очередным вечным делам, но в этот раз — куда-то дальше, в семи, кажется, часах от города. и вроде как семнадцатилетнему парню совершенно не страшно и не тяжело одному — уже, бывало дело, оставался, и справлялся хорошо, — нет, мать настояла. настояла, блин, на няньке для взрослого сына. и Арсений протестовал, бился, отказывался даже глядеть на мать, но не получилось: родители были непреклонны. пришлось-таки согласиться, хотя по-прежнему становилось неловко при мысли об этом. но спустя время раздражённость и стыдливость сменились на любопытство. а ведь мать ничего конкретного не сказала: лишь о том, что какого-то молодого парня-няньку порекомендовала подруга, говорит, хорошо с детьми ладит. а зачем Попову с ним ладить?! это же чистая формальность, господи боже. главное, чтобы не приставал сильно, сидел там где-нибудь в гостиной спокойненько, телек смотрел. вообще плевать. Попов-младший поджимает губы, сидя перед той самой лампочкой в коридоре. ненавидит, когда за него слишком беспокоятся, когда сюсюкаются лишь потому, что он… такой. была бы у него возможность вернуться в прошлое, он бы сделал ровно наоборот то, что сделал в своё время Макфлай: не позволил бы родителям встретиться. потому что какой же смысл теперь им буквально тянуть за собой и на себе сыночку-инвалида? вот и сам Попов никогда особо не понимал, но всё же оставался. потому что лучше размеренная гнетущая постоянность, чем страшная неизвестность. и страшная неизвестность прямо сейчас должна позвонить в звонок, чтобы лампочка загорелась. так же и у Арсения внутри всё загорается отчего-то: от ожидания этого самого Антона, непонятно какого, честно говоря. может, Попову даже страшно — ну и что с того? страшно, что молчание так и останется здесь навсегда, как оно повисло и сейчас в квартире, где лишь один он и лампочка, в этот же миг загоревшаяся ярким жёлтым цветом. мальчишка будто бы с места срывается, резко подскакивает вверх, чуть сильнее округляет заспанные глаза: всматривается, точно ли звонят в дверь. да, лампочка по-прежнему горит ярким светом, а значит, нужно встретить новенького в этом доме. Попов прислоняется к глазку на двери и видит за ней парня — молодого, даже очень, симпатичного, ничуть не взволнованного, в отличие от самого Арсения. он мнётся на месте недолго, чтобы не создавать ощущение того, что он невежливый и негостеприимный хозяин. он ведь хочет показать себя в лучшем свете. «ну, поехали», — думает он про себя, легко выдыхая и поворачивая ручку. дверь раскрывается; за ней — всё тот же парень, улыбается широко и тут же делает уверенный шаг вперёд, вертя головой по сторонам. лампочка в коридоре гореть, конечно, перестаёт, поэтому Попов, не отрывая приветливого взгляда от няни, лёгким движением включает свет, который тут же распространяется по всему вокруг, заставив мальчишку чуть сощурится. Антон этот действительно кажется каким-то иным, совсем не таким, как он мог себе представить. едва ощутимый запах сигарет (мать бы убила за это), куча колец и браслетов, заметных на тонких руках из-под лёгкой курточки, искренняя улыбка. такая же и у Арсения. — приветик, — здоровается Шастун звонко, словно колокольчики звенят, пусть он пока даже не знает, что на парнишку рядом эти колокольчики совсем не действуют. он стягивает верхнюю одежду, тут же вешая на крючок рядом, стягивает любимые высокие кроссы, аккуратно, что удивительно, ставит их рядышком с приветливым ковриком «WELCOME», а затем вновь поднимает яркие глазки на мальчика. мальчик этот, кстати, чуть старше, чем ожидал нянь. сколько ему, шестнадцать? семнадцать? и зачем, спрашивается, такому взрослому пареньку кто-то ещё? Антон, конечно, в таком возрасте и сам не особо самостоятельный был, но, получая возможность остаться один на один с пустой квартирой, звал друзей, напивался, звал девочек, занимался непристойностями. а с этим что не так? может, какой-то слишком инфантильный? с этим ещё предстоит разобраться. — Сеня, правильно? родители-то уже уехали? а? — парень тараторит быстро, улыбается, проходит куда-то дальше, осторожен кладя руку на плечо парня и ведя перед собой. и, чёрт, кажется, он продолжает с ним говорит. но Арсений не слышит, совсем не слышит. мальчишка оглядывается через плечо, улыбается слегка, хоть и странно. хочется попросить не звать этим глупым, ребячливым «Сеня», но не может. вообще ничего не может. — так что ты? чем заниматься будем? Антон, видимо, не знает. парень хмурится, но лишь поджимает губы, слегка прикусывая нижнюю. ну, а что он может сделать? предложить ему поиграть в «Города» или спеть караоке? может, «Глухой телефон»? Попов усмехается собственным мыслям, идиотским, но таким искренним. он переступает порог гостиной, всматривается в недавно вставшее солнце за окном, щурясь и тихонько выдыхая. господи, как же теперь ему объяснить. парнишка разворачивается к отчего-то крутящему головой по сторонам няню, — наверное, думает, чем можно развлечь неожиданно взрослого ребёнка, — и кладёт ладони на его плечи, привлекая внимание. он смотрит глубоко в глаза, чувствуя какое-то глупое ощущение стыда: почему он не может словами? как нормальный человек. он выпрямляет один палец, указывает в свою грудь; «я». от носа проводит рукой с большим пальцем и мизинцем к плечу, а затем опускает вниз в ладони; «не могу». а после крутит указательным пальцем у подбородка. «говорить». и улыбается. потому что, ну, а почему бы не улыбнуться сейчас? может, стоит и расплакаться, но он же не придурок совсем. (в уголке глаза становится чуть влажно, а губы подрагивают.) Шастун широко распахивает глаза, машинально делая шаг назад; нет, не страшно, просто неожиданно. руки чуть подрагивают, и он протягивает одну вперёд, легко касаясь груди мальчишки. — погоди… повтори ещё раз. нет, Антону не приходилось учить язык жестов, — уж простите, не было необходимости прежде. боже. почему Светлана по телефону вообще ничего не сообщила об этом? разумеется, к особенным детям нужно стараться относиться ровно так же, как и к остальным, но не до такой ведь степени. явно женщина слишком торопилась и не желала объяснять что-то лишний раз. но узнавать всё таким способом… Арсений закатывает глаза, но эту обречённую улыбку на лице сохраняет; так, словно не устал делать это каждый раз; так, словно не делает это для каждого нового человека. на столе он берёт небольшой квадратный листочек из пачки подобных, ручку, привычные здесь, мелким, но разборчивым почерком пишет что-то, а после передаёт его всё ещё слегка ошалевшему Антону. «я не говорю и не слышу. разве мать тебе не сказала?» — нет, — словно на автомате отвечает Шастун, поджимая губы и вглядываясь в слова. — нет, не сказала. ну, ничего. и парень тут же улыбается, словно не хочет думать о чём-то, что могло бы испортить всё сейчас. он же, блин, с детьми на короткой ноге, должен справиться и с этим парнишкой. должен? обязан. почему-то с ним хочется возиться, несмотря на то, как много и как долго. почему-то мальчишка вызывает в нём странное чувство, то, которое вызывают вместе маленький ребёнок — беззащитный, хрупкий, искренний — и взрослый, узнавший, что боли тоже есть место в жизни. но ему вовсе бы этого не знать: уж слишком у него глаза такие, добрые, чудесные. Антона они, сука, сразу цепляют. так странно и нелогично. Арсений старается «говорить» меньше, а Антон, наоборот, почти не затыкается. всё говорит и говорит, шутит, рассказывает какие-то истории. и всё время смотрит в голубые глаза напротив, стараясь не отрывать взгляда, чтобы не упустить ни единой эмоции на лице мальчика. вообще-то, исключительно по эмоциям он может понимать его; вот так, совершенно без слов. Шастун решает готовить — это не всегда выходит вкусно, зато пиздецки смешно; ему достаточно взять в одну руку сковородку и в другую — два яйца, как тут же начинается шоу. в этот раз няня по вызову предпочитает что-то полегче, так как холодильник Поповы наполнили словно бункер на время апокалипсиса. блинчики стали отличным решением, к тому же, Арсений написал на новом, чистом листочке о том, что готов помочь сделать тесто (если, конечно, Антон не против). но тот против, разумеется, не был. молодой парень успевает облиться молоком («блядство!»), сжечь первый оладушек из-за очередной веселой истории, которую так хотелось рассказать Арсению до конца, опалить руку о край сковороды и матернуться, конечно, не менее семи раз. а Попов, привыкший читать по губам любую чушь, сказанную людьми вокруг, смеха тихого уже не сдерживает. его няня матерится мощно, словно всё это время его держали под надзором в христианской школе; а он всё это видит, «читает» по чуть пухлым розовым губам эти частые бранные словечки. и ему так смешно и весело, наверное, никогда не было. они были рядом весь день, буквально бок о бок. и все эти взгляды, едва ощутимые касания — оба парня сразу поняли, что всё явно не просто так. не просто так было и дальше. они уже вдвоём кушают за столом, Арсений достал баночку варенья, сделанного заботливой бабушкой, Антон бережно отмыл весь стол и плиту от последствий «трагедии» — собственной готовки, а младший пишет ему на листовке вновь, что тот справился отлично, правда. парень ест с удовольствием, поглядывая на сидящего рядом, внимательно читает каждое слово, произнесённое им. странно, но никогда ещё ему не приходилось так педантично наблюдать за человеком и его речью. Антон разговаривает, кажется, очень забавно; к тому же, много жестикулирует так, что браслеты на руках, наверное, очень звонко бренчат. Попов хотел бы услышать это: звон украшений, звяканье вилки о тарелку, смех, плавно расплывающийся по комнате и ударяющийся о стены. парень, правда, доволен вполне и этим: ему в компании Антона более чем приятно, приятно чувствовать себя с кем-то так легко и правильно. — я могу, ну, на балкон выйти? — спрашивает спустя время Шастун, как-то странно опуская глаза, но по-прежнему пытаясь говорить разборчиво. ну действительно, не спросит ведь напрямую у парня, можно ли ему тупо выйти покурить. или спросит? Арсений легко кивает, чуть улыбается и тут же поднимается со своего стула, кивая в сторону балкона, мол, с тобой пойду. няне остаётся лишь пожать плечами, так же мягко улыбнуться в ответ, вернуться на мгновение в прихожую, где он хватает свою куртку; и вместе они входят в чуть прохладное помещение, плотно прикрывая за собой дверь. Шастун выуживает из кармана куртки пачку сигарет, не переставая отчего-то улыбаться, а после накидывает её на плече чуть съёжившегося парнишки. у того тоже — от уха до уха, на всё ебало, счастливая такая. и на самом деле сложно сказать, от чего именно становится теплее: от куртки на плечах или от факта того, что куртка шастуновская. — ты, получается, никогда музыку не слышал? Попову даже сначала будто бы показалось: он слегка хмурится, приподнимает голову и как-то чересчур заглядывается на губы стоящего рядом. старший улыбается, затягивается и, выпустив облачко серого дыма в сторону от мальчика. он повторяет вопрос. Арсений легко мотает головой, не спеша расстраиваться; напротив, улыбка становится даже чуть шире. он уверен, более чем, что Антон задумал что-то. — ладно, смотри: через тысячу нулей (смотрит куда-то вверх, туда же выпуская сигаретный дымок) — это всё что ты можешь дать (прикусывает губу, мельком пробегаясь взглядом по лицу Арсения), выздоравливай скорей (улыбается широко, чуть ли не переходя на смех), гори опять (всё же останавливает глаза на нём). и пусть Антон поёт, может, не слишком чисто, а Арсений, может, понимает действительно не все произнесённые слова; но они неотрывно смотрят друг на друга, следят за глазами и губами, словно ищут что-то, чего никогда в жизни не видели прежде. и, наверное, они не так сильно в этом ошибаются. Попов толкает парня в бок, кивает, — «продолжай петь». Антон тихо смеётся, вновь затягиваясь и, держа никотиновую палочку меж губ, легко проводит рукой по лицу. — окей, окей: близнецы или водолей, поверни мы недели вспять, выздоравливай смелей. кровь не станет ждать. свежий ветер продувает его голову насквозь, и он осторожно прикрывает глаза, пока не чувствует, что перед очередной затяжкой сигарету резко бережно вытаскивают изо рта. Арсений тут же медленно затягивается, зажимая губы сильно, чтобы, вдруг чего, не закашляться перед Шастуном — это было бы глупо. Антон смотрит на него не то чтобы удивлённо. скорее восхищённо, как-то даже очарованно. этот парень с неловко зажатой между зуб сигаретой, с этим дымом, окутывающим лицо, с этими глазками, полными то ли надежды на что-то, то ли этой мнимой ранней взрослости. и Антону, разумеется, немного даже тяжело на это смотреть. но глаз отводить не хочется. мальчишка слегка закашливается, вынимает сигарету изо рта и протягивает её обратно Антону; тот тихо посмеивается, поправляя пшенично-светлые волосы свободной рукой. — не понравилось? — чётко спрашивает он, облизывая губу и затягиваясь в последний раз; молодой человек тушит окурок о край балкона и кидает его вниз, наблюдая, как тот медленно летит на землю. «выздоравливай смелей», — тихо крутится в голове. — выздоравливай скорей, гори опять. он говорит нараспев, поджимает губы. да, странное ощущение кипит где-то в груди. и отчего же? от мальчишки, стоящего рядом, прямо здесь. а тот смотрит так пристально. — м-м… а-м-… сердце Шастуна, наверное, пропускает не один удар. когда Арсений пытается заговорить, он даже слегка приподнимается и становится ближе, склоняя голову вбок. это лишь звуки, может, не особо складывающееся в что-то цельное, но такие осмысленные со стороны, пожалуй, их обоих. Арсений складывает ладони на животе крестом, а после, а после разводит в стороны. «не уходи», — одними губами. «пожалуйста», — так же безмолвно проговаривает он, прикладывая свою руку к сердцу и пару раз вращая. на его лице застывает это выражение — «господи, просто не уходи; спаси меня отсюда». и Шастун, — честно, боже, — спасёт. он действует как-то лишь на эмоциях: накрывает его слегка прохладную, покрывшуюся мурашками кожу шеи своей ладонью, притягивает ближе, целует так аккуратно и бережно, будто может сломать. разбить. а Арсений отвечает, подаваясь сильнее к мягким губам старшего. боже, блядь. проходит совсем немного времени (они оба отстраняются вместе), но секунды эти тянутся бесконечно. и после этого Попов беззвучно смеётся, потому что да, чёрт возьми, ему смешно и хорошо сейчас. — я не уйду. во всяком случае до одиннадцати сегодня точно. толчок в бок. взаимный смех. какой-то оттенок надежды. надежда на то, что они оба будут гореть опять.