Совсем тихо

Щелчок кнута. Ещё один. - Ну? Я жду, тупицы! – Карабас развалился в мягком кресле, закинув ноги на стол и свысока наблюдая за подчинёнными, докуривая дорогую сигару. На воображаемой сцене разворачивается настоящая трагедия. - Я должен был получить тридцать один подзатыльник, а получил всего лишь тридцать, - тихо всхлипывает мальчик в белом костюме и утирает слезинки длинным рукавом, смазывая грим на лице. Репетиционный зал наполняет задорный хохот. Настолько фальшивый, что Арлекин испуганно втягивает шею, опасаясь очередной оплеухи от босса. - Эх ты, дурачок Пьеро. Хочешь, я дам тебе ещё один подзатыльник? И тогда всё будет честно. Затянувшаяся тишина, ещё один щелчок. Грустный мальчишка роняет слёзы на деревянный пол и испуганно отворачивается, чуть кивая головой и подставляя затылок для затрещины. Арлекин бьёт несильно, щадя друга. За что получает пинок от разъярённого начальства. - Вы что творите? Бездари! Олухи! Вот как повешу на крючок, будете знать, – Барабас вскочил со своего трона и кинулся на сцену, заставляя кукол в ужасе метаться по залу, ища укромный уголок. Цепкие пальцы схватили весельчака за фарфоровое ухо и крепко сжали, до боли, до трещинок, до противного хруста хрупкого материала. - Если завтра с утра я не увижу что-то похожее на великолепное представление, я не знаю, что сделаю с вами, идиоты. Марш к себе! И дай ему уже эту чёртову затрещину нормально! Вот так! Отловив мечущегося от одного угла к другому Пьеро, Карабас размахнулся и отвесил мальчику сильнейшую оплеуху. Голова куклы мелко задрожала, трагик свалился на пол, запутавшись в белоснежных одеждах и длинных рукавах. - Я не слышу! – взревел хозяин, придавив хрупкое тельце к полу тяжёлой ногой. - Благодарю Вас, повелитель, - лопочет мальчишка и целует грязный башмак, еле сдерживая предательские слёзы боли, горечи и унижения. Огромный сундук, набитый игрушками. Пьеро закрывает глаза, смахивая последние слёзки, и, наконец, успокаивается, стирая с лица уже ненужный грим. - Эй… - тихий шёпот слева: кому-то не спится в короткую ночь, - давай сбежим? Уедем куда-нибудь, будем жить одни. На свободе. Представляешь, друг, свобода. - А какая она? – с любопытством интересуется кукла, приоткрывая один глаз, давно привыкший к темноте. - Не знаю. Я никогда её не видел. Но она, наверное, очень добрая и ласковая. Она будет ухаживать за нами, любить. И у неё точно нет плётки и кнута. - Всё это хорошо. Но как же друзья? Как же Карабас? Как же наши роли? - Глупенький. Разве тебе нравится получать каждый день по тридцать подзатыльников и реветь, как девчонка? - Я и не могу уже по-другому. Всего лишь кукла, не способная на настоящие чувства. Всего лишь кусок фарфора, искусно слепленный умелыми руками мастера. Неподвижные глаза, глицериновые слёзы, нарисованная гримаса. - Мне холодно, - недовольно шепчет Арлекин и прижимается к другу, кутаясь в его рукава, кладя голову на хрупкое плечо. Тихо позвякивают на его смешном колпаке бубенчики. Тихо тикают настенные часы, с каждой секундой сокращая жизнь. Тихо посапывают игрушки, притворяясь спящими. Тихо воет ветер, просачиваясь сквозь маленькие дырочки в крышке сундука. Чуть слышно вздыхает Арлекин, дрожа от сквозняка и темноты. Чуть заметное солёное пятнышко расплывается на воротнике шутника, прочертив короткую дорожку от ресниц до фарфоровой шеи. Едва уловимо лопочет что-то о новой жизни за этими ненавистными стенами, о любви и дружбе. Едва ощутимо дотрагивается холодными ярко-красными губами, расплывшимися в задорную улыбку, до гладкой щеки друга и оставляет на ней тепло прерывающегося дыхания. Совсем тихо смеётся Пьеро, обнимая друга и сжимая его руки в своих, пытаясь согреть хрупкие пальцы Арлекина ледяными ладошками. Совсем тихо.