бог и сатана

      Слава пляшет, как умалишенный черт на костях своих врагов, трясет своей непослушной головой, извергает из себя потоки желчных слов и плюет с высоты своего роста на изрытые свежие могилы. Славе весело, у Славы зрачки на пол-лица, Славке нравится. У него внутри марочка с котеночком. Он сегодня в центре внимания, он сегодня звезда, он сегодня делает что хочет. Слава ищет глазами бешеными следующую жертву, приманивает, а потом остаются от жертвы косточки обглоданные, да Славка, хохочущий и хитро глазами сверкающий. Мирон смотрит на Славу, Мирон его ненавидит. Ненавидит всей душой, всей своей жидовской маленькой душенькой, заточенной в ребра да легкие. Мирон хочет сломать Славке все его косточки, раздробить веселье на крошечки, а потом вдохнуть их сквозь трубочку, получая такой кайф, такое наслаждение. Мирон хочет выпить Славу, убить Славу, разорвать Славу. Мирон хочет Славу, но никогда не признает. Он только пьет свой виски, сжимает зубы и смотрит, прожигая глазами. В 1703 жарко и душно. В бликах красного, в отражениях синего света Карелин выглядит падшим ангелом, совершенством, которое испоганили, обваляли в наркотиках и вымочили в яде. В глазах у Славочки — черти, да Славка сегодня сам черт, главный сукин сын, Люцифер, Сатана. Он знает, видит как на него смотрит Мирон Янович, упивается победой над Богом. Бог теперь в его власти, Славка спустит Бога на землю, сожрет, не оставит ничего, он станет его кошмаром, самым страшным сном Бога. Славка тоже ненавидит Мирона. Для него Мирон — фальшивый Бог, но все-таки Бог. Славка ненавидит и хочет, хочет безумно, просто безудержно, до дрожи коленей и пота на висках. Для Славы Мирон — ненавистный идол, Карелин будет бить себя плетьми, голодать и рвать на себе волосы ради своего Бога, но будет и упиваться ненавистью, животной, блять, ненавистью, до красной пелены перед глазами. Слава себя в жертву принесет ради Мирона, вытащит сердце свое, истекающее кровью и соком, плача, преподнесет его своему Богу, приползет на коленях, оставляя бордовый мокрый след на полу храма белокаменного. Слава презирает виски, он вообще многое презирает, но виски особенно. Карелин предпочитает водку, настоящую, горькую, подругу свою лучшую, родную. Мирон думает, что Слава очень похож на водку — он жжет, очень больно и плохо, потом правда приходит такое наслаждение и настолько приятное чувство тепла внутри, как будто ты вкусил плоть Бога. Только вот Мирон знает, что Слава — нихуя не Бог, Слава — ебаный Сатана. Окси это знает, он точно знает, что Слава — водка, от которой потом слепнешь. Тыкаешься, не видишь ничего, а потом видишь чертов свет и умираешь. Все. Мирон знает, Слава — смерть. Мирон знает, но эти знания исчезают куда-то, когда жесткие, обветренные губы его личного Дьявола сталкиваются с его собственными. Это не поцелуй, это не любовь, это — жидкая ненависть. Слава кусается, чувствует кровь на языке и просто уходит в состояние эйфории, упиваясь металлическим привкусом. У Славки стоит так, что больно, у Мирона тоже. Грязная, темная подворотня не подходит им сейчас, Мирон это понимает, тянет Славу от себя, отпихивает. Слава недоумевает, ему хочется еще, больше, ближе к Богу. — Какого хуя, Окси? Гнойный злится, ему плохо. У него большие зрачки, красные губы и капелька крови, бегущая по подбородку. Мирону аж плохо от того, как хочется ее слизнуть, но он держится. — Не здесь, блять, не тут, — тянет Окси, сжимая кулаки, внутри клубится безумие. Гнойный смышленый, умненький такой мальчик, он все понимает, тянет Мирона к дороге, ловит такси, бормочет адрес, не отрывая глаз от своего Бога. Они едут молча, только Слава сжимает руку Мирона, стискивая запястье так, что жиду наверняка больно, но так и нужно. Они так же молча поднимаются в старую Славину хрущевку. Мирон боится что дома у Карелина кто-то есть, какой-нибудь ебаный Светло или, блять, Замай, ебать его в рот. Но там нет никого. Там пусто, только толстый рыжий кот спит на подоконнике, иногда двигая хвостом. Слава пропускает Оксимирона вперед, закрывает дверь и жестко разворачивает жида за плечи, опять начиная кусаться и сталкиваться зубами. Он больше себя не сдерживает, рядом с ним, в его власти сегодня Бог. Сегодня Слава творит историю, он сегодня Сатана во плоти. Мирону в какой-то мере страшно, какая-то его часть орет «Беги!», но он не слушает. Это его бой, сегодня Люцифер стащил его с небес в преисподнюю, сегодня он Бог во тьме, чертов Иисус в Аду. Федоров борется как может, он хочет сожрать Славу сам, поглотить, растворить и вколоть себе в вену, чтоб был внутри и мертвый. Мирон сегодня так сильно ненавидит Славу, что даже тогда, когда Карелин расстегивает его рубашку, снимает ее и тянет загребущие лапы к ремню, он пытается бороться. Окси кусается, до крови, до боли, слизывает Славину кровь, а потом пихает свой язык тому в глотку, растворяя металл в слюне. Карелин почти что ловит приходы от боли, когда Окси сжимает свои мелкие жидовские зубки на Славкиной шее и оставляет метки. Славка в таком кайфе, он подчиняет Бога своими чарами, своими глазами хитрющими, своими выдохами. Он раздевает своего Бога и замирает в восхищении, оглаживая Бога с ног до головы взглядом, сжирая его душу, забирая с собой на девятый круг ада. Чертовски красивый, худой, бледный, он будто светится в тьме квартиры Славочки. Черные, глубокие глаза смотря на Славу, и он опускается на колени, не отрывая взгляда от лика Господа своего. Карелина трясет, по нему течет пот. Когда он прикасается своим грешным, дьявольским ртом к плоти Бога, его колотит. Мирона прошибает ток, ему так хорошо и так горячо и так замечательно, что он почти что забывает о том, кто ему сосет. Славка сосет умело, сосет как в последний раз, как будто завтра чертов Апокалипсис. Честно говоря, Мирон думает, что завтра и настанет конец света. Федоров за всеми этими мыслями не замечает момента, когда он оказывается там, где он боялся оказаться — в постели Гнойного, на липких от пота простынях, под жарким огромным телом, подмятый под Славу, извивающийся, как Змий, принесший Еве отравленное яблоко. Мирон стонет, кричит и чуть ли не плачет, когда Слава растягивает его пальцами, неумело, но Славка старается. Сует Федорову длинные склизкие от смазки пальцы в задницу, грубо подминает под себя, вставляет на всю длину и закатывает глаза от удовольствия. Федоров до боли закусывает губу, чтобы не застонать. Слава гладит, целует, вылизывает. Ему тяжело себя контролировать, он боится сломать своего Бога. Ему так хорошо, ему доставляет такое удовольствие просто смотреть на Мирона, который тянет высокие ноты, выводит их обкусанным горлом. Слава считает, что это — библейская картина. Гнойный бы повесил эту картину вместо всех икон во всех чертовых церквях, но запретил бы другим заходить в них, метался бы от одной к другой, дрочил бы там внутри и плакал, вырывал бы себе сухие, дерганые оргазмы и свое сердце тоже вырывал. Окси странно, но так замечательно, он чувствует Славу внутри. По щекам Мирона катятся слезы, но не от боли. Он повержен, он под своим Дьяволом, он видит триумф в глазах Сатаны. Он кончает, Слава кончает, они оба стонут протяжно, и Федоров ощущает вес усталого тела Карелина на себе. Славка скатывается с Оксимирона, ложится рядом, опутывает своими руками-ногами длинными и вытирает слезы с его лица. Разворачивает тщедушное жидовское тело к себе, целует еще раз. Потом смеется громко, заливисто так хохочет, безумно щурит глаза. — Не плачь, Боженька, Сатана с тобой, с тобой навсегда, милый мой, любимый мой Боженька. Не оставлю, и ты меня не оставь. Господи, лежи со мной вечно, Господи. Слава шепчет, Окси больше не плачет. Окси тоже смеется. Лежат дьявол и боженька, смеются дьявол и боженька, плачут дьявол и боженька, вместе дьявол и боженька.