Ледяной осенний мальчик

      Лип с размаху пинает запертую дверь.       — Мы когда-нибудь, блять, поговорим нормально?!       Йен с другой стороны отвечает ему неразборчивым мычанием. Среди общего шума различимы лишь "иди к своей девке" и "пошел нахуй".       Лип цепляет пальцами сигарету из полупустой пачки и мрачно шипит:       — Ты определись.

***

      Посреди ночи Йен лишает его одеяла. Заползает в ноги, греет свои холодные ступни. У него глаза — чертовы тусклые звездочки.       Лип комкает подушку себе под голову, чтобы было удобнее смотреть.       — Еще не остопиздело?       — Что конкретно?       Йен скалит зубы — ебать ровные, он раньше даже не замечал, — и тянет руку к выключателю. Будто это их может спасти, хех.       В темноте его волосы кажутся иссиня-черными. Лип моргает с отвращением: рыжий куда приятнее. Он, вроде как, назван теплым цветом — оттенком жухлой листвы, палитрой осени, красками увядающего мира.       Йен — осенний мальчик.       Уржаться можно. До сорванной, блять, глотки.       — Ты же не в порядке.       Йен хмурит брови, а Липу не нужно напрягаться, чтобы различить его недовольное лицо в полумраке. Сидит, зяблый филин, у кромки матраса как на гребанной ветке.       Будто не родной даже и не знались с самого детства.       — Я, блять, в порядке.       — Неа.       Где-то на полу, под кроватью, зашарилась последняя пачка сигарет. Лип ищет их нервно и торопливо. Словно никотин — лучший яд, словно им одним можно упиться вусмерть.       Какая наглая, нелепая ложь.       Йен скользит по нему взглядом нечитаемо, поджимает губы, а лодыжки по-прежнему скованы льдом. Может, он сидит неудобно, пережало кровоток?       Может, вены закупорило той поганой слизью, что сам Лип глотает из суток в сутки?       — Я сказал, я в ебанном порядке.       Отвратительно мерзко, заметно дрожит тонкая нижняя губа. Лип проклинает себя — нахуя такой внимательный? — когда подается вперед и прикладывает к ней палец.       От брата пышет морозом.       Наверное, все-таки не осенний мальчик.       Он куда, куда холоднее.       Лип отдергивает ладонь, щелкает зажигалкой. Чертова сигарета мертвым якорем прилипла ко рту.       — Ну, тебе видней.       Затянуться не получается даже с третьего раза.       — Ты... ты перекусил ее вообще-то, Лип.

***

      Хлопья отдают смрадом и плесенью, Лип давится ими, подслушивая радостный щебет Йена по телефону.       Снова эти придурки-Милковичи.       — Тебе одолжить? — Фиона пихает его локтем по-особенному ласково.       С ноткой грусти и сочувствия, что ли.       — М?       — Тебе одолжить сигарету? Трясешься так, будто сейчас наебнешься в обморок.       — Не исключено.       Йен прожигает его глазами-лазерами от лестницы и не торопится прятать в карман мобильник.       Липу кажется, эта ебанутая вселенная решила проучить его за все грехи в прошлом, настоящем и будущем.

***

      Они орут в коридоре.       Из звуков запоминаются только хлопанье дверей, крики Дэбби и шорох рвущейся футболки.       — Ты мне все потроха выебал!       — Сам не лучше! Блядь!

***

      Брат прижимается прохладным носом к виску, и искорки-змейки бегут вскользь по позвоночнику. Лип нетерпеливо поводит плечами, стремясь избавиться от них.       Но темнота вокруг только плотнее сдавливает свой кокон.       Йен шныряет под одеяло, вытягивается — весь, своим бесконечно-длинным, бледным телом, — и между ними так до боли мало, и всего крошечный шаг необходим, чтобы почувствовать его рядом. Его — целиком.       Лип впивается в губу и прокусывает ее, кажется, насквозь.       Хера с два.       — Возможно, ты прав, — Йен опускает руку на его предплечье, ледяные пальцы оглаживают локоть, лежащий поверх одеяла, — мы оба не в порядке.       Мы оба...       Скажешь тоже.       Лип собирается с духом, чтобы зло просвистеть:       — Мы не просто не в порядке, — Йен накрывает его ладонь своей, и от контраста температур под кожей рождается вибрация, — мы ебанутые на всю голову.       Сиплый смешок прямо на ухо. Секунда в гробовой тишине.       Лип чувствует, как бешено колотится сердце.       Есть ли конец у бездны? Или ему придется падать в это дерьмо бесконечно?       — Не... — Рука Йена соскальзывает на грудь, забирается под майку. — Не надо...       Оттолкнуть не получится — и это даже не секрет. Это ясно, как первый закон Ньютона, нерушимо, как аксиома.       Лип ощущает себя вляпавшимся по уши.       На шее — холодное дыхание. И кому, как не ему, знать, что губы у Йена — тоже ледяные. Совсем. Он уже представляет, как они касаются загривка, но только под веками.       Наглые пальцы заползают в штаны, оглаживают бедро.       В голове — обрывки из "блять", "ну" и "нахуй".       Ведь, правда, блять. Ну нахуй.       У их отношений не то что будущего, настоящего быть не может. Не должно. У Липа ведь хорошенькая однокурсница, у Йена — этот его Микки с косой ухмылкой во всю рожу.       Н.а.х.у.й       Просто нахуй.       Лип припечатывает ладонь Йена своей, замереть заставляет — на долгие-долгие-долгие мгновения. Брат хрипит в макушку надрывно, будто собираясь вот-вот скончаться от передоза.       Должно быть, той дрянью, что и он нахлебался однажды? Да так, что до сих пор полощет. Мутузит — всего — изнутри.       — Это все та еще ебанина.       — Согласен.       Йен выплевывает по слогам, а дальше — выгрызает на шее последнее, отчаянное "не надо". Лип с отчаянием слышит, как в грудине проламываются от незримых ударов кости.       Наверное, у него сердце — теперь не больше, чем ошметок с торчащими наружу кривыми осколками.       И его не жалко.       Совсем.       Лип гладит сквозь ткань руку Йена своей, и в каждом касании по-злому решительное "добивай уже, мудила".       Брат освобождает пальцы.       Съезжает вниз по внутренней стороне бедра.       Обхватывает член и кусает чуть ниже кромки волос.       Какое все-таки забавное слово — "брат".       Б.р.а.т.       В нем нет ничего исключительного, нет ничего, что есть в Йене.       — Мы не... в порядке...       Лип открывает рот. Вздыхает, рывком преодолевая расстояние между ними, прижимается всей спиной и с силой дергает к себе, цепляя Йена за бок.       Ночь пахнет пеплом и серой, от которой очищенным легким трудно дышать.       Сигарету бы.       Эх.