Редкая кровь

— Ирина Петровна Токмакова. «Счастливо, Ивушкин!» Сказочные повести — прочитала Кира вслух название найденной ей книжки — Эта книга поможет взрослому читателю вновь окунуться в трепетные переживания счастливого детства, а ребёнку — прислушаться к окружающему — увидела она аннотацию — это было бы не плохо — задумалась девушка. Вернувшись в гостиную Глеб, взял кальян из угла комнаты и поставив его на середину ковра начал раскуривать. — Глеб! Вадим ругаться будет! — округлив глаза сказала Кира с пола, запрокинув голову и уставившись на мужчину. — Не будет. Мы и ему дадим — подмигнул Глеб и сняв с себя треники и футболку, стал надевать бархатное платье цвета Бургундского вина. — Помоги, Кирюха! — попроси Глеб поворачиваясь спиной к девушки. Кира встала и помогла Глебу застегнуть замок платья. — Мало по моему — сказал Глеб глядя на подол платья. — А по моему нет, оно и должно быть в обтяг! Красота! — обрадовалась Кира и запрыгав на месте захлопала в ладоши. — Да? Ну тебе конечно виднее — Глеб посмотрел на прыгающую перед ним девушку. Как она была хороша: маленькая, тоненькая как струна, в черном облегающем платьице с рассыпавшимися, длинными волосами цвета осеннего заката и ямочками на румяных щечках — иди сюда — протянул он к ней руки и Кира тут же обняла его, и встав на цыпочки поцеловала в губы. Проведя рукой по бархату платья в районе паха мужчины, Кира поняла, что он возбужден и слегка сжала его член ладонью. — Погоди! Я кое что придумала! — сказала девушка и вырвавшись из объятий Глеба села на пол и начала искать что то среди разбросанных вещей. — Вот! Садись сюда — указала Кира на груду, тряпок». Достав красную помаду и тени из косметички которую предусмотрительно взяла из бутика. Кира накрасила Глебу губы красной помадой, а на веки наложила черные тени, сделав макияж в стиле, smoky eyes». — И на кого я теперь похож?! — спросил Глеб ложась на пол и взяв в рот мундштук от кольяна. — На Глеба Самойлова — засмеялась Кира садясь верхом на мужчину. **** Вадим приоткрыл дверь в гостиную и замер. На его ковре лежали две накуренные, дамы». Одна совсем молодая и хорошенькая в черном и коротком. Другая уже в возрасте, сильно накрашенная, с размазанной по лицу помадой, в красивом, насыщенно — красном вечернем платье с декольте и манящем разрезом на бедре. Вадим замер, стоя с тряпкой в руках который вытирал грязные ладони. Парочка лежала на полу, то целуясь, то хихикая, то залезая друг другу под платья. Кира тоже была вся измазанна помадой, но ее это видно не волновало. — Твою же мать! — возмутился Вадим подходя к парочки воляюшийся в груде одежды — где ты ЭТО нашел, Глеб?! А? Я тебя спрашиваю! — Где нашел там больше нет! Хи-хи-хи! На! Не психуй только! — заплетающимся языком сказал Глеб, протягивая брату трубку мундштука. — Вадечка не злись! Иди к нам! — Кира потянулась и выгнулась как кошка, глядя на мужчину хищьными глазами. **** — Глеб! Почитай мне сказку — попросила Кира любуясь потолком на котором плавали сиренево — синие тени. Она лежала абсолютно голая между двух мужчин, которые гладили ее прозрачную кожу. Вадим тоже был обнажен, а Глеба поросили не снимать его наряд, брат только слегка, дработал» его платье сделав разрез на бедре поглубже. — Я не знаю сказок — сказал Глеб выпуская из рта сиреневый дым. — Вот — Кира закинула руки за голову и достала из-под одежды книгу. Глеб взял ее из рук девушки и открыв наугад, прочитал: — Глава девятая МАКОСЕЙКА. Ха! Макосейка! Не вижу еще нихуя ничего! — он прищурился и слегка картавя и растягивая слова начал читать: — Луша и Ивушкин шли опушкой дубовой рощи и вскоре действительно увидели высокий пень, который отбрасывал две тени: одну — солнечную, другую — лунную. Они пошли туда, куда падала бледная лунная тень. В дубовом мелколесье, по которому они шли, было тихо. Совсем молоденькие дубочки на опушке покачивали тоненькими веточками и только перебирали прозрачными листиками. По траве лунные зайчики убегали от солнечных, взбирались на нижние ветки, солнечные их настигали, солнечный свет перепутывался с лунным, и было это очень красиво. Откуда-то доносился нежный запах черемухи и медовый аромат цветущей липы. Все в этой стране цвело одновременно, цвело всегда! Луша и Ивушкин шли в тишине, каждый думал о своем, каждый своим удивлением удивляясь тому, что с ними происходит. Но тишину неожиданно нарушили звуки какой-то возни, даже, может быть, драки, какие-то выкрики, кто-то будто бы кричал: — Чего ты толкаешься? Я тебя сейчас и сам как толкну! — Я тебя трогал, да? Я тебя трогал? Кто сам первый полез? И тут же дубнячок кончился, и они оказались перед сплошной полосой не очень высокого, но и не очень маленького, почти что в рост Ивушкина, можжевельника. Каждый можжевеловый куст размахивал колючими своими веточками, бодался с соседом. Тут и гадать было нечего — сразу делалось ясно, что можжевельник полон мальчишечьих драк. Опасного в этих потасовках, конечно, ничего не было. Но, согласитесь, и приятного мало — идти сквозь такой лес, где тебе будет попадать от чужих дурацких драк колючими ветками по чему попало. Никакая дорожка, никакая тропинка через эти дерущиеся можжевеловые заросли не вела. — Ивушкин, у меня шкура потолще, — сказала Луша. — Давай-ка усаживайся верхом. Надо было продираться сквозь можжевеловые заросли. Вряд ли был какой другой выход. Если бы он существовал, Вихроний непременно бы сказал. Ничего не поделаешь. Ивушкин взобрался на Лушину спину, и она мужественно двинулась вперед, грудью раздвигая ветки дерущихся можжевеловых кустов. Голые ноги Ивушкина тут же покрылись царапинами, и ему пришлось влезть на спину к Луше с ногами и, балансируя и рискуя упасть и ободраться как следует, ехать сидя на корточках, точно он исполнял какой-то цирковой номер на манеже. Можжевеловый лес оказался нешироким, и вскоре они сквозь него продрались. Луша почти что и не поцарапалась. На опушке можжевельника обнаружилась тропинка, которая вела вдоль леса, а потом круто сворачивала и брала вправо. И бежала эта дорожка через маковое поле необычайной красоты. Уж на что красивыми были луга в Высокове, а такого ни Ивушкин, ни Луша никогда не видывали! По одну сторону дорожки цвел алый мак. На тонких стеблях покачивались красные чаши с иссиня-черным узором на дне. И было этих цветов неведомо сколько — видимо-невидимо. Они то плавно кланялись, то распрямлялись, чему-то улыбались, чему-то беспрестанно радуясь. А по другую сторону цвел мак белый, и белые его чаши были с таким же узором по дну, и было их столько же, сколько и красных, и они так же приветливо кланялись и так же радостно улыбались. — Ух ты! — выдохнули Луша и Ивушкин оба разом. — Красиво-то как! Кроме маков, маков, бесконечных маков, ничего не было видно, и они двинулись по стежке — Ивушкин все еще верхом, правильно полагая, что раз уж тропинка протоптана, так кто-нибудь по ней да должен ходить. Так оно и оказалось, потому что послышался тоненький голосок, который напевал песенку: Частый дождик, дождик-моросейка, В чистом поле ходит Макосейка. И тут же они увидели маленького бурого мишку, который занимался, по видимости, очень странным делом. Он наклонялся к деревянной кадке, из которой зачерпывал воду решетом и потом быстро разбрызгивал ее над вспаханной жирной землей. Увидев Лушу и верхом на ней Ивушкина, он выпрямился, улыбнулся и сказал вместо приветствия: — Сею мак. И опять улыбнулся. — Мак? — подивилась Луша. Ивушкин спрыгнул на землю. — Сею мак, — повторил медведь. — Какой же мак, ты же воду разбрызгиваешь. Да еще решетом, заметила Луша. — Нет, ты так не говори. Я хорошо сею мак, — обиделся медведь. — Ты Макосейка? — спросила она. — Он самый, — сказал медведь. — Хорошо сеешь, — сказала Луша, правда, очень неуверенно и только лишь потому, что вспомнила, как Вихрений велел Макосейку хвалить. Медвежья мордочка так вся и просияла от похвалы. — Конечно, — быстро согласился он с Лушей. — Хорошо. Потому что ведь я какой мак сею? — Какой? — полюбопытствовал освоившийся немного Ивушкин. — Веселый! Не обычный какой-нибудь. А веселый. Он улыбается. И даже смеется. Вот. А сеять его надо вместе с веселыми капельками воды. — Молодец, — опять похвалила Луша. Медведь покивал ей, быстро несколько раз нагнулся к кадке и старательно разбрызгал воду. — Я такой, — сказал он со вздохом. — Такой, и ничего уж с этим не поделаешь. — Какой? — переспросил Ивушкин. — Я все могу делать. Я все очень даже хорошо могу делать. Но только меня надо хвалить. У меня все из лап валится, когда меня не хвалят. — И Макосейка опять вздохнул. — А* — Интересно, что курил автор? — задался вопросом Вадим — я бы попробывал! Хи-хи-хи! Это же вы с Глебом! Ивушкин это ты, Вадим, а Луша это Глеб! — засмеялась Кира. — Сею мак! — ржал Глеб. — А это же песня! — воскликнул Вадим и встав пошел за гитарой. По комнате ползли тени и вязким сиреневым обраком окутывали все оружающее. Звуки гитары разрушили тишину. — Я в сито наливаю воду и говорю, что сею мак…веселый мак…- пел Вадим сидя на ворохе брошенной на пол одежды.