Спаси меня

      Открываю глаза, как только поезд останавливается. Яркий свет бьёт в глаза, и я жмурюсь. Это декабрьское утро совсем неласковое, а Двенадцатый сильно изменился за последние три года, поэтому, ступая на платформу, я его сразу не узнаю.       В небесной выси, утопая в лучах яркого зимнего солнца, над всем дистриктом кружатся несколько орлов, так спокойно, совершенно не боясь людского шума внизу и дыма из нескольких труб. Я не верю ни глазам, ни ушам — почти ощутимое спокойствие, радостная рождественская музыка из приёмника, счастливые, хорошо одетые люди, встречающие своих родственников и друзей тёплыми объятиями. Гирлянды развесили по всему перрону, и они переливаются разными цветами, мигая даже этим утром.       Раньше такого не было. Раньше не было ничего. Прим была бы счастлива, увидев эту рождественскую суету.       Меня обнимает Хеймитч неожиданно и очень крепко. Я его даже не заметила, поэтому и замерла, не в силах пошевелиться.       — Привет, солнышко, — он целует меня по-отечески в щёку и к такой ласке я, надо признать, не привыкла. — Давно не виделись!       Он немного отступает и рассматривает меня сверху вниз.       — Выглядишь ты, конечно, не очень, — Эбернети натянуто улыбается и в уголках его глаз появляются глубокие морщины.       — И я рада тебя видеть, — хриплым, усталым голосом проговариваю я.       — Ну, где твои вещи?       Виновато улыбаюсь. У меня ничего нет, кроме ботинок, шерстяных брюк, колючего свитера и чёрного пальто, больше похожего на гроб, потому что даже самый маленький размер висит на мне, как на вешалке. Эффи долго вздыхала, когда меня выписывали из больницы, и ругалась, что не кормили и не заботились обо мне должным образом.       — Понятно. Ничего страшного, — говорит он, обнимая меня за плечи. — Купим всё, что нужно.       И мы уходим с перрона вместе.

***

      Смеюсь, наблюдая за тем, как Хеймитч заводит свою маленькую машину с выпученными, как глаза у жабы, фарами и в вырвиглазном жёлтом цвете.       — Эффи подарила. Мальчишка не пришёл, — Эбернети всё больше мрачнеет, — сказал, что дел в пекарне накопилось много.       — Я и не надеялась, что увижу его, — и это правда, я бы себя тоже видеть не хотела.       — Ничего, он к вечеру вернётся. Сейчас заедем в одну лавочку, там тебе купим что-нибудь, чтобы хоть спать было в чём. Завтра Рождество, никто работать не будет. Знаешь, теперь все праздники празднуют громко и весело, как в последний раз.       Смотрю на улицы, что заново отстроили, на новые дома, прохожих, несущих ёлки, пакеты с продуктами и подарками, разноцветную мешанину, превращающуюся в одно пятно, потому что начинаю плакать, хоть и беззвучно. Этот мир так сильно отличается от привычных мне белых стен, горящих в огне зданий и серого нищенского Шлака.       Быстро утираю слёзы ладонями. В голове только одна и та же мысль на повторе: «Почему Прим не сможет увидеть этого?».

***

      В доме Эбернети чисто. В прихожей я замечаю несколько пар обуви, причём размер у них отличается. В гостиной наряжена живая ель, в камине трещат поленья. Пакеты непривычно шуршат, Хеймитч собирался купить только сорочку, в итоге у меня их несколько, а ещё две пижамы, платье, необычные синие брюки, рубашки и куча носков в придачу. Платье и носки мне хозяйка лавочки подарила, вложив в небольшой конверт зелёную ленточку, приговаривая постоянно, что очень благодарна мне и поверить не может, что смогла увидеть меня. Я не знала, как на это реагировать и что говорить в ответ, беспомощно глядя на улыбающегося Хеймитча, стоявшего рядом со мной.       Он провёл меня на второй этаж и отдал одну из комнат для гостей.       — Теперь это твоя комната, Китнисс. Напротив — моя, а рядом с твоей — комната Пита.       Киваю и ставлю пакеты на пол возле кровати. Теперь всё ясно.       — Если ты хочешь жить в своём доме, — говорит Хеймитч, пока я вынимаю вещи из пакетов, — знай, что все мы против.       — Мне всё равно, где жить. Спасибо.       Наверное, у меня взгляд совершенно безжизненный. Хеймитч кивает и закрывает за собой дверь. Я снимаю пальто, вешаю его на спинку стула, снимаю всю одежду, оставаясь в простом белом хлопковом белье и обессиленно падаю на кровать. Засыпаю я, кажется, сразу, даже не укрывшись, а просыпаюсь поздним вечером от настойчивого стука в дверь.       Поднимаюсь с кровати, почти не чувствую пола под ногами, ступаю к двери и открываю, дёргая ручку. Передо мной стоит Пит.       — Хотел поздоро… — начинает он, но тут же замолкает, замечая, что я полуголая, а, может быть, и не только это. — Господи, Китнисс, — последнее, что я слышу перед тем, как он обнимает меня, сжимая в руках и легко отрывая от пола под натянутый скрип дверных петель.       Пит закрывает дверь, включает свет и рассматривает меня уже не в полумраке. По его лицу я понимаю, что картина не из самых приятных. Не знаю, почему не испытываю стыда, раньше я бы закрылась одеждой, но сейчас мне плевать. Я видела много раз себя в зеркало, поэтому понимаю, что ничего, кроме желания меня накормить и закутать во что-нибудь, чтобы скрыть от своих глаз измождённое, посиневшее, слишком угловатое тело почти мертвеца, не должно придти в его голову. На моих руках повсюду синяки и гематомы от инъекций. Не только на руках, но и под ключицей, и на щиколотках, и под коленями.       Мы стоим очень долго молча. Пит не отводит взгляда от меня, а я смотрю только на его волосы, желая провести ладонью по льняным прядям и вдохнуть запах имбирного печенья, которым он пахнет до сих пор.       — Ты замёрзла, — говорит он, резко нарушая тишину, и уходит в мою ванную. Я слышу, как Пит включает воду, наполняя её. — И хочешь есть и пить. Раздевайся, я сейчас спущусь на кухню и принесу поесть.       — Не надо, я в состоянии сама спуститься и поужинать, — останавливаю Пита возле двери, опуская ладонь на его предплечье. — Останься, я так давно тебя не видела.       Пит замирает и кивает.       — Я буду здесь. Тебе нужна горячая ванна, — он говорит, не поворачиваясь ко мне лицом.       Хочу возразить, произнеся что-то вроде «нет, мне нужен ты», но молча киваю, понимая, что всё слишком сильно изменилось, много времени прошло и мы, наверное, стали другими людьми. А ещё я понимаю, что это его «визит вежливости», как говорил Плутарх. Он, должно быть, уже давным-давно ничего не чувствует, да и я, наверное, испытываю остаточные, фантомные чувства к человеку, которого нет.       — Хорошо.       Я беру первую попавшуюся пижаму и захожу в ванную, дверь не закрываю. Мне не очень хорошо из-за жара, исходящего от воды. Снимаю белье, залезаю в ванную, которая уже наполовину набрана. Моя кожа покрывается мурашками, а её синеватый оттенок в белой ванне выглядит ещё более неестественным. Такого цвета у кожи быть не должно.       Я погружаюсь в воду, зажимаю нос пальцами и опускаю веки. Мои волосы намокают и тонут в воде, укрывая всё туловище живой и подвижной вуалью. Лежу так, пока воздуха не начинает катастрофически не хватать, поэтому моё тело само собирается спасти меня, заставляя быстро сесть. Открываю глаза и ванная кружится или, может быть, кружусь только я.       Тяжело и рвано дышу, сжимая бортик ванной и упираясь лбом о холодный фаянс. Пит приходит, наверное, на этот шум и, ни слова не говоря переключает кран на душ. Он купает меня, как маленькую девочку, мылит волосы, смывает их водой, обтирает мою кожу шершавой мочалкой, хорошо намыленной простым мылом. Я не могу поднять на него взгляд. Мои мышцы, точнее то, что от них осталось, окончательно расслабляются, когда моё купание подходит к концу, а Пит поднимает меня очень осторожно, держа под подмышками.       Он заворачивает меня в большое полотенце и достаёт из ванной.       — Я не хочу жить, — совсем некстати и очень честно произношу я куда-то ему в плечо.       — Ты говоришь мне это сейчас вместо благодарности за помощь?       — Да.       Он относит меня на кровать, которую уже расстелил, пока я лежала в ванной и опускает меня на белую простынь. Он отворачивается, собираясь вернуться за пижамой, наверное.       — Спаси меня, — прошу Пита, глядя на его неестественно прямую спину. — Пожалуйста, это моё единственное желание в это Рождество.       Звучит как крик о помощи отчаявшейся глупой девочки, пусть я и не кричу, только сдавленно, проглатывая последние слоги, произношу, забывая о том, что поклялась больше не быть эгоистичной тварью. Но я… больше так не могу. Хотя бы этой ночью хочу быть собой.       Пит медленно оборачивается, смотрит так, будто меня видит впервые, и от этого взгляда мне очень больно.       — Как мне тебе помочь? — опускается на край кровати, осторожно касается пальцами кистей моих рук. — Что-то сказать? Что-то сделать?       — Поцелуй меня, — произношу одними губами.       Знаю, что прошу слишком много. Знаю, что совершаю очередную ошибку.       Он наклоняется ко мне, наши взгляды встречаются за мгновение до соприкосновения наших губ. Пит обхватывает мой затылок ладонями, а я запускаю руки в его волосы и растягиваю губы в улыбке. Я так давно хотела ощутить шёлковые пряди между своих пальцев. Поцелуй почти детский, всего лишь касание губ к губам, долгое, болезненное и самое простое, какое можно себе представить. Но от этого поцелуя мне становится легче и намного теплее, чем раньше.       Он пытается отстраниться от меня, но я ему не позволяю. Теперь уже я касаюсь его губ, но далеко не невинно: обхватываю губами его нижнюю губу, посасываю её, немного прикусываю, пока он не размыкает зубы, чем тут же пользуюсь, проникая в его рот. Этот поцелуй далёк от борьбы — он олицетворение моей жадности, моего эгоизма. Я говорю им, что Пит мой, хотя бы сейчас.       Он не успевает за моим напором и явно ошеломлён тем, что я вытворяю. Я пользуюсь этим. Мои ладони скользят по его широкой груди, я расстёгиваю пуговицы его рубашки, добираюсь до ремня и брюк, высвобождая его тело от одежды.       — Что ты, чёрт побери, делаешь? — Пит отстраняется от меня, тяжело втягивая воздух.       Он встаёт на ноги, но я цепляюсь за его руку, поэтому двинуться он не может. Полотенце открывает моё голое тело, распаренное в горячей воде. Я нагло и с вызовом смотрю на него.       — Я хочу этого, — произношу твёрдо.       — Ты не можешь так просто… — Пит взмахивает правой рукой, рассекая воздух. — Я не понимаю. Думал, всё будет по-другому. Думал, ты… Чёрт, да я даже не знаю, что смогу сделать с тобой, если…       — Это неважно. Всё неважно.       От его слов мне становится ещё теплее. Он думал, что всё будет по-другому. Пит ждал меня? Настойчиво тяну его к себе, не переставая приговаривать «пожалуйста, прошу тебя». И он снова рядом со мной, хоть и сильно напряжён, а его взгляд обращён на мои губы.       — Останься со мной.       — Тебе поесть нужно, — возражает он.       — Потом поем, — смотрю ему прямо в глаза, — обещаю.       — Китнисс, успокойся, я не смогу этого сделать, потому что…       — Ты не видишь во мне женщину? — спрашиваю его прямо. В ответ он отрицательно качает головой.       Я сбрасываю мокрое полотенце на пол, толкаю Пита в грудь, чтобы он лёг на кровать, сажусь на него сверху.       — Я слишком сильно перепуган и беспокоюсь о тебе. В моей голове так много мыслей, что не думаю, что… — он касается моего плеча. — Мне кажется, я тебя сломаю, раздавлю. Я боюсь. Я…       — Понимаю, но у нас нет времени на «я боюсь», Пит, — шепчу ему на ухо. — Рождество вот-вот наступит, поэтому я хочу забрать свой подарок как можно раньше.       — Ты сильно изменилась.       — Действительно, за три года в палате два на два я очень много думала и о многом сожалела. Например, о наших отношениях, — он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я накрываю его губы своей ладонью. — Помолчи, пожалуйста. Я так сильно сожалела о том, что так долго осознавала, что люблю Пита, потом его у меня забрали и только через потерю, я смогла всё осознать, — слёзы застывают на моих глазах. — Я бежала к Питу, когда он очнулся, чтобы сказать ему о том, что я очень сильно люблю его, так сильно, что почти лишилась рассудка, когда очнулась в планолёте и поняла, что его оставили там. А, встретившись с тем… Питом в той палате, который желал убить меня, я… растерялась, попыталась сначала с ним поговорить, но он отвечал мне так, будто вовсе не был Питом, а какой-то злой капитолийской фальшивкой. И я стала отрицать, что он жив. Я перестала верить в то, что Пит — это ты. Я предала тебя, струсив. И я так сильно сожалею об этом, если бы ты только знал насколько. Прости меня, пожалуйста. Я прошу тебя, Пит, прости меня.       Обессиленно падаю на него, обхватывая его руками и пряча своё лицо на его груди. Слышу, как быстро бьётся его сердце, чувствую, как он гладит меня по спине.       — Тебе не за что просить прощения. Ты любишь меня, правда или ложь?       И я говорю: «Правда».