Suits, cars, weakness

Шоппинг с Леорио — личный ад для Курапики. Ад, в котором он оказывается каждые пару месяцев добровольно и по собственной инициативе. Леорио названивает ему по сто раз в неделю, но Курапика никогда не берёт трубку. Всегда звонит сам. Тогда, когда у него появляется свободное время. А с тех пор, как Курапика стал боссом организации Нострад, это время начало хоть иногда появляться: подчинённые работают исправно. Денег у Курапики предостаточно: свою немаленькую зарплату он почти не тратит на себя. Его максимум — купить очередной деловой костюм или туфли взамен износившихся. Курапике, несмотря на природную аккуратность, дела нет до стиля и своего внешнего вида, поэтому здесь он доверяет беспроигрышной классике: белая рубашка, чёрные брюки и пиджак, иногда — галстук. И ничего больше. Зато Леорио… Леорио получает пару рубашек смелых цветов и несколько белоснежных сорочек; костюмы: чёрные, синие, песочные, однотонные, в клетку и в полоску, однобортные и тройки; дизайнерские пиджаки от йоркшинского модного дома, а следом за ними — целую связку галстуков на все случаи жизни (и непременно хотя бы один в горошек). Леорио получает всё, что ему понравится, потому что Курапика может. Потому что это единственное, что Курапика может ему дать. Хотя Курапика знает — они оба знают, — что Леорио от него совсем не это нужно. Совсем не материальное, нет. Леорио бы выгуливать Курапику по паркам и скверам, варить ему кофе по утрам, катать на дирижабле по неизведанным местам да засыпать на его коленях, так и не доучив очередной конспект по пропедевтике внутренних болезней или анатомии. Леорио бы быть рядом. Но подвергнуть Леорио такой опасности? Пустить в мир мафии, на тёмную сторону жизни, откуда невозможно вернуться прежним? Этого Курапика себе позволить не может. Зато пиджаки — может. Вот и откупается пиджаками. Только сам уже не понимает, от кого: от Леорио или от собственной совести, терзающей его за каждый пропущенный звонок, за каждый день врозь. Курапика неустанно повторяет себе, что шмотки — наименьшая возможная плата за заботу Леорио. И не признаётся себе в своей самой кошмарной, самой пошлой слабости. Слабость эта проявляет себя всякий раз, когда на Леорио — высоченного хорошо одетого красавца — заглядывается очередная консультантка в отделе мужских духов. Слабость эта сжимает грудную клетку до судороги, когда Курапика, стоя в закрытой примерочной бутика, оправляет на Леорио дорогущий брендовый костюм, разглаживает пахнущую новизной рубашку ладонями по его крепкой груди, дёргает лацканы пятого по счёту пиджака и сходит с ума к чёртовой матери. Так сильно, что завязать галстук уже руки дрожат. — Давай, я… — вполголоса предлагает Леорио после третьей неудачной попытки, но Курапика обрывает его: — Помолчи. Леорио бы огрызнулся в ответ — в обычное время. Но не когда у Курапики такое лицо, такие глаза. До того красные, что даже, наверное, из-под линз видно. Такие красные, что даже веки ощутимо обжигают, стоит лишь Курапике их прикрыть. Это невыносимо, и это не от злости, о нет. У членов клана Курута глаза краснеют по нескольким причинам, и ярость — лишь одна из них. Ещё одна — крайняя степень возбуждения. Избавиться от него можно лишь двумя путями: успокоиться или высвободить. Вариант «успокоиться» Курапика даже не рассматривает. Успокоиться нереально. Только не тогда, когда Курапика едва слушающимися пальцами подворачивает на Леорио манжеты розовой рубашки, обнажая его волосатые предплечья. И не тогда, когда тянет Леорио вниз за накрахмаленный ворот, чтобы, целуя, ласкать большим пальцем его заострённый выпирающий кадык. Возбуждение остаётся только высвободить. Курапика давным-давно это понял, поэтому постоянно арендует машины с тонированными стёклами и никак иначе. До отеля они всё равно не дотерпят. Точнее, не дотерпит Леорио, а Курапика… Курапика прекрасно понимает, как непросто его здоровяку будет снять с себя обновки в тесном салоне авто на заднем сидении. Курапике и не нужно, чтобы он их снимал — ни за что! Максимум, что он позволит Паладинайту — расстегнуть рубашку, и то — чтобы самому же впиться пальцами в крепкий горячий торс. Чтобы чувствовать ладонями часто вздымающуюся грудь, пока он, Курапика, нещадно насаживается на торчащий из расстёгнутой ширинки только что купленных брюк пенис. Медленно. Мучительно. Настолько, что это заставляет Леорио мычать сквозь прикушенную губу, а самого Курапику — утирать слезящиеся красные глаза, и, чувствуя, как член Леорио распирает его изнутри, в оргазме раздирать в кровь его широкие плечи. Рубашка после такого — моментально на выброс. Но Курапика всегда покупает по две одинаковых. Одну — свежую, с иголочки — отдаёт Леорио. Вторую — запятнанную кровью из мелких ссадин, пропахшую резким одеколоном, терпким потом и сексом — оставляет себе. Это его прихоть, единственная дань своей самой большой слабости, запах которой для Курапики словно наркотик. Большего он ни себе, ни Леорио не позволит. Позднее Леорио всегда отвозит Курапику туда, куда тот скажет. Паркуется аккуратнее обычного. Застёгивает на исцелованных сосках измученного Курапики рубашку, бережно поправляет тому галстук, приводит в порядок съехавший вбок воротник. Ковыряясь с манжетами, бормочет что-то невпопад, ворчит, задаёт одни и те же — всякий раз — вопросы, собственные ответы на которые Курапика ненавидит: — Я завтра позвоню? — Я сам позвоню. — Завтра? — Когда буду свободен. — А когда ты свободен? — Ума не приложу. Курапика говорит на автомате, полушепчет, оглушённый заливающимся в уши густым голосом Леорио. Едва не теряет разум от прикосновений длинных жилистых пальцев сквозь одежду. Не может отвести потухшие глаза от опрятных складок на лацканах чужого пиджака. В машине всякий раз донельзя душно и не хватает воздуха, но задыхается Курапика почему-то, лишь выйдя на улицу. Будто в атмосфере критически не хватает чего-то или кого-то. Леорио никогда не уезжает сразу: всегда стоит до последнего, поэтому Курапика спешит — насколько может на шатающихся ногах — ко входу в отель. И, только скрывшись за стеклянными дверьми, позволяет себе прижать к носу скомканную в руке рубашку. Только так он способен теперь дышать.