Never-forever

Первое, что видит Шинсо спустя почти двух дней в отключке — Каминари, пытающегося очистить апельсин. И это все равно что увидеть солнечный свет после долгих скитаний во тьме. Зрелище действительно завораживающее: то, как Денки чуть высунул язык от усердия, и какой у него сосредоточенный взгляд в этот момент. Правда, кожура все равно никак не поддается, и парень полушепотом матерится себе под нос, ругая непослушный апельсин — Бакуго его покусал, что ли? Шинсо чуть поворачивает голову и пытается привстать на локтях, чтобы помочь, но левая рука отдается острой болью, и приходится закусить губу, чтобы не застонать. Но от Каминари, конечно же, это все равно не ускользает. — Лежи-лежи! — говорит Денки и почти силой укладывает обратно на подушки — для больничной палаты их слишком много. Впрочем, на одной из них Шинсо замечает принт с покемонами, на другой — Всемогущий, еще какая-то с цветочками, и вопроса, откуда все это добро, не возникает. Кажется, новые одноклассники из геройского класса то ли так выражают заботу, то ли устроили по нему панихиду еще при жизни. — Исцеляющая Девочка сказала, что ты скоро поправишься, но тебе нужно много отдыха. Шинсо смотрит на свою забинтованную левую руку и молчит. Молчит и тогда, когда Денки, совсем забыв о дурацком апельсине, причине своих мук, водит пальцами по раскрытой ладони Шинсо, аккуратно обводя каждую линию — это немного щекотно. Молчит, когда Каминари быстро-быстро моргает, глубоко вдыхает-выдыхает, но его глаза все равно блестят в теплом солнечном свете. Шинсо просто не знает, что делать в такой ситуации, как успокоить, и словно невольно отстраняется от всего, сконцентрировавшись на солнце. Он чувствует какую-то глупую, поистине детскую зависть — оно так нежно касается лица, волос Денки, а Хитоши на это не имеет никакого права. И он продолжает молчать, даже когда Каминари сжимает его в объятьях, пряча лицо где-то между ворохом подушек и плечом Шинсо, и туда же тихо-тихо говорит, шепчет — Хитоши различает слова только прислушиваясь. — Хитоши, — это первый раз, когда Денки назвал его так, по имени, и сердце Шинсо болезненным комом встает в горле, там и замирая, — никогда не оставляй меня, слышишь? Никогда-никогда! Шинсо прекрасно слышит, особенно когда Каминари срывается на крик, однако не может разбрасываться такими глупыми, пустыми обещаниями. Только Каминари и без него сам все это прекрасно знает, и на многословную тишину в ответ лишь крепче сжимает исхудавшее всего за какие-то несколько дней тело, чуть не до хруста в костях. Но Шинсо его не упрекает и спокойно терпит, как терпит снова боль в руке, когда обнимает в ответ, запустив пальцы в чужие волосы и осторожно поглаживая. Любые слова сейчас только все испортят. Когда Каминари успокаивается, он встает, поднимает с пола укатившееся от них «маленькое оранжевое недосолнышко» (кого-то это определение Шинсо напоминает) и, все-таки выиграв эту битву, протягивает одну дольку Шинсо прямо ко рту, улыбаясь так ярко, что впору ослепнуть. Хитоши пытается перехватить лакомство, но Денки быстро отводит руку в сторону. — Неа! Врачи сказали, что тебе еще нельзя двигаться, а особенно шевелить руками. Так что сегодня позволь великому герою тебя покормить. Шинсо уверен на сто процентов, что ничего подобного врачи не говорили, тем более Каминари лично, но все-таки удерживается от того, чтобы закатить глаза, и действительно дает другу осуществить задуманное. В больничной палате почему-то тепло и уютно, апельсин оказывается сочным и кислым, а улыбка у Каминари еще более широкая и счастливая, чем прежде. У Шинсо в состоянии отключки каждый день было неисчислимое количество посетителей, и стало еще больше, когда он вышел из состояния спячки. Первым — это не считая Каминари, который, кажется, на какое-то время переехал из общаги в больницу — пришел Айзава-сенсей. Разговор был максимально тяжелым, с огромными провалами неуютного молчания, с пустотой там, где должен находиться главный орган кровообращения. Шинсо не знал, что нужно говорить, да и сказать ему, по сути, было нечего, поэтому говорил в основном Айзава — коротко и по делу. Обрисовал сложившуюся ситуацию в целом и рассказал о скорой психологической экспертизе — вынужденная мера. Только перед уходом почти по-отцовски потрепал Хитоши по голове теплой рукой, и сердце в груди — кажется, оно все-таки есть — чуть не разорвалось на части, молекулы даже. Когда за сенсеем закрылась дверь, Шинсо дрожащими руками сжал простыни и еще долго не мог успокоиться. Роковых слов об исключении так и не прозвучало. Родители тоже приходили, но и тут было нелегко. Мама все время плакала, хотя и пыталась держаться, даже улыбнулась один раз — улыбка вышла кривой, неестественной и очень грустной, и губы ее подрагивали в этот момент. Отец в основном молчал, однако это оказалось тяжелее. Они подняли тему возможности ухода из Юэй, но Шинсо только категорично покачал головой — он не мог уйти из академии, где все-таки смог перевестись на геройский факультет, где его приняли и дали шанс, а мечта оказалась совсем близко. Осталось всего ничего — только руку протяни и сорви желанную звезду с небосвода. Как в сказке, что неожиданно стала явью. А вот с одноклассниками все обстояло не так ужасно, хотя Шинсо не покидало ощущение, словно он их очень сильно подвел. Приходили по одному или по несколько человек, но чаще всего все вместе огромной толпой, которая еле помещалась в маленькую палату, и главная медсестра все ходила где-то поблизости и ругалась на это. Часто заглядывал Мидория, и хвостиком за ним тянулись его друзья — Шинсо не чувствует себя частью этой компании, но с ними ему было уютно. В противоположность им были «Бакуго и ко»: Киришима, Каминари, Серо, Ашидо и сам Бакуго. Они шумные, веселые и крикливые, и с первых дней получили определенную — не самую лучшую — репутацию в больнице. Заходили, правда, реже, чем тот же Изуку, зато не на какой-то там жалкий часик, а до позднего вечера, пока уже не выгонят взашей. Палата Шинсо становится чем-то вроде базы — друзья (с рамками отношений у Хитоши все сложно, но, судя по всему, он уже имеет право их так называть?) делают у него практически все, что в голову взбредет, в том числе домашнее задание. Без всяких лишних предисловий и его непосредственного согласия, Шинсо приняли в самую сумасбродную компанию, словно он был в ней всегда. Но не то чтобы Шинсо был против. Даже наблюдать за ними забавно. Но первое место по посещаемости все-таки принадлежит Каминари. Он приходил со всем классом, со своей извечной компашкой, но чаще всего один. Приносил конспекты по урокам — правда, все они обрывались где-то на середине или вовсе состояли из нескольких предложений, после же нить повествования резко обрывалась, и шли рисунки. У Денки оказалась какая-то странная страсть к карандашным (а иногда и ручкой) наброскам в учебниках и тетрадках. Шинсо не стал говорить однокласснику, что более аккуратные конспекты ему приносит староста, да еще и следит, чтобы он все переписывал, заучивал и делал домашнее задание в срок. Хитоши понравилось, не скрывая улыбки, в пустой палате, залитой солнечным светом, рассматривать эти далеко не профессиональные карикатуры на знакомых и друзей, поэтому он просмотрел их все от первой страницы до последней. Больше всего ему понравился «герой-рыцарь Электрозума», периодически появлявшийся то в тетрадке по математике, то по истории. Повеселили и напарник главного героя, мумия целиком из скотча, и раздражительный дракон, вместо огня выплевывающий бомбы, и невесть откуда взявшийся принц-недосып с огромными кругами под глазами (кажется, именно с ним рыцарь позже составит пару, слишком много намеков на это). Можно даже проследить целую сюжетную линию — если бы Каминари захотел, то смог бы создать свой собственный комикс. Правда, с тех пор, как Шинсо лег в больницу, рисунки стали какими-то абстрактными и мрачными, а частенько и вовсе представляли собой сплошные каракули черным цветом без смысла. А еще Каминари все ему рассказывал. Под «все» подразумевается действительно все, и постепенно Денки от действительно важных вещей перешел к «а потом у Серо лопнули штаны, и все увидели его трусы с Человеком-пауком, прикинь!», включая гуляющие по академии слухи и предположения. На самом деле от такого избытка ненужной информации временами голова побаливала, но Шинсо слушал. Кажется, так он больше чувствовал себя частью класса, в который попал, и всей Юэй в частности. И другом Каминари. Было облегчением думать, что отношения между ними по сути не изменились, но Шинсо уже после осознает — изменились, и еще как. Просто они не поднимали эту тему с тех пор, как Хитоши в первый день после слишком долгого сна гладил Денки по волосам, пока тот успокаивался в его объятьях. В один день Каминари приходит гораздо позже обычного, когда до выключения света в палатах остается всего час, и, если честно, Шинсо его уже не ждал, несмотря на данное ранее обещание. Но вот заявляется, бог знает каким чудом обойдя пост главной медсестры в этом отделении, прижимает палец к губам, достает какие-то ключи из кармана и заговорщически подмигивает. Шинсо понятия не имеет, что это, откуда и зачем, и спрашивает открыто: — Что за ключи? Каминари раздосадовано закатывает глаза и вздыхает. Вся его тщательно проработанная атмосфера шпиона-заговорщика канула в небытие. — Просто доверься мне, хорошо? Нас ждут великие приключения! — громче необходимого заявляет Денки, резко разворачиваясь и идя на выход, чуть не сбив с ног стоящего Шинсо своим массивным рюкзаком. Петляя темными коридорами, бегом поднимаясь по лестнице, они оказываются на крыше. Свежий воздух прохладным ветром бьет по лицу, и Хитоши удивленно приподнимает бровь, пока Денки копается в своем арсенале вещей. Тот пожимает плечами, как будто вообще здесь не причем и сам не знал, где они в итоге окажутся. — Скоро очередная практика, и Айзава-сенсей не даст тебе отлеживаться, так что выписка уже не за горами. А там тренировки, тесты, доработки костюма и прочая дребедень... Совсем не останется времени потусить с друзьями! Я без тебя скисну, поэтому — на этот вечер ты полностью мой, — Каминари подмигивает, и Шинсо еле удается сглотнуть. Если его кто-то спросит — красный он из-за холода, да. — К тому же, здесь вид красивый. Последняя фраза, отличающаяся от остальных — полушепотом, с чувством, без задорных искорок в глазах, — заставляет Шинсо осмотреться по сторонам. В больнице всего лишь девять этажей, но даже здесь вид на город открывается удивительный. Крыши соседних зданий, начавшиеся зажигаться в преддверии ночи огоньки, мельтешащие разноцветные машины, бескрайние просторы деревьев вдалеке и уходящий в бесконечность горизонт, переливающийся всеми оттенками. Каминари прав — красиво. К удивлению Шинсо, Каминари достает из рюкзака огромный плед с различными покемонами (о боги, снова), который стелит почти у самого края мироздания, термос с двумя пластиковыми кружками и несколько контейнеров. Садится первым и хлопает несколько раз рядом с собой, как будто собачку подзывает. Хитоши улыбается уголком губ — такие сравнения для него вовсе не обидны, особенно от Денки, который, само собой, ничего плохого не имел в виду и не мог — и присаживается рядом. Второй плед появляется как будто вовсе из ниоткуда и ложится Шинсо на плечи. На этот раз не с покемонами, а с пандами. Каминари улыбается ярче солнца, загадочно разводит руками в сторону, шепчет: «Магия», — и у Шинсо нет иного выхода, кроме как дать закутать себя в пушистую ткань, даже если ему пока совершенно не холодно. В руках — кружка с горячим зеленым чаем. В контейнерах оказываются онигири с начинкой из говядины и овощей. Они немного кривые и почти разваливаются в руках — Каминари неловко улыбается, а сердце Шинсо пропускает удар, и ему приходится признать, что это самое вкусное блюдо в его жизни. Под ногами город шумит. Солнце падает на бесчисленные многоэтажки. «Почти как свидание», — проскальзывает непрошеная мысль, но Хитоши гонит ее прочь. — Помнишь, когда мы... ну... только познакомились? — прерывает Денки короткое молчание, придвинув колени к груди, положив на них голову. Шинсо больше кусочек в горле не лезет — начало разговора ему не нравится. — Типа, да, мы видели друг друга на фестивале, но, ха, кто ж тогда мог подумать, что все так далеко зайдет! Да ты и не запомнил меня на фестивале-то, — Каминари машет рукой, как будто отмахивается от этого. Смешок у него выходит нервный. — А вот наша совместная тренировка... Когда ты еще не учился на геройском факультете... Век забыть нельзя! Я после нее сразу решил, что должен во чтобы то ни было с тобой подружиться. Ты же настоящее сокровище, Шинсо, даже если не осознаешь этого. Шестеренки в голове Хитоши начали работу — ему срочно потребовалось время, чтобы переварить услышанное. Особенно последнее, брошенное как будто невзначай. Денки даже не смотрит на него — он смотрит вниз, себе под ноги, сильнее обхватывая колени. Каминари пытается собраться с мыслями. Каминари пытается сказать что-то бесконечно важное. Сердце то бьется оглушительно быстро, то почти застывает, и теперь Шинсо действительно нужен его несчастный плед. Ведь рано или поздно Каминари все равно заговорил бы об этом. И никуда не деться. — Я же тогда, ну, еще при нашей первой встрече решил, что ты очень надежный. Человек, на которого всегда можно положиться, понимаешь? И я полагался, и др-другие... — Денки начал сбиваться с первоначальной мысли, язык — путаться, но он все равно продолжит говорить, боясь замолчать — сейчас или никогда. — Почему-то я всегда думал, что и ты можешь нам полностью доверять. Типа, мне, Серо, Киришиме и остальным... Но, получается, мы тебя подвели. Я тебя подвел. И из-за этого ты чуть не оставил нас... Каминари всхлипывает. Делает глубокий вдох. Говорит тихо, говорит громко, говорит на грани, и каждое слово — нож в сердце Шинсо. — Мне жаль, что я постоянно перся к тебе со своими проблемами. Жаль, что наседал, не зная, что тебе гораздо хуже, чем мне. Жаль, что ты не смог мне довериться. Жаль, если заставил думать, будто мне наплевать. И... жаль, что я так долго не мог подобрать слов, делая вид, словно «все хорошо и ничего не произошло». Может, это неправильно, и... Черт, я запутался, — Денки смеется срывающимся голосом, запуская пальцы в свои волосы, смотря в пустоту за горизонтом, и лицо его красное от слез. — Просто я так испугался, когда узнал, что случился, потому что сама мысль о том, что я могу тебя потерять... Думаю, все остальные до сих пор в шоке. И... Я вспомнил, что хотел еще сказать. Мне жаль, если я вел себя, как мудак по отношению к тебе, потому что на самом деле я тебя очень-очень люблю. Если бы Шинсо мог, он бы умер прямо сейчас после этих слов. Но нельзя — Каминари рядом, и если Хитоши упадет перед ним замертво, то его сердце не выдержит и разобьется совсем. Все это время Каминари душило чувство вины за то, в чем он не мог быть виноват. Все это время ему и остальным было плохо, но они не могли это ни выразить, ни показать. Особенно рядом с ним. Особенно рядом с тем, кто, по их мнению, попал в больницу, потому что пытался покончить с собой. — На самом деле я не хотел умереть, — признается Хитоши, когда к нему снова возвращается речь, беря Каминари за руку. Когда тот не сопротивляется, Шинсо крепко сжимает ее, чтобы не упасть. Денки смотрит на него с удивлением и сомнением одновременно, и приходится объяснить: — Это правда, что я резал себя. Когда эмоций слишком много, я пытался взять их под контроль физической болью, а в итоге это боль взяла под контроль меня. Четыре года подряд я резал себя, когда мне было плохо, и, конечно, никому не мог рассказать. Герой, который занимается селфхармом, просто жалок... Я так думал, — Шинсо усмехается скорее болезненно, вспоминая, как впервые узнал об обратной стороне жизни про. Фактически, почти все из них калечат себя без ножей. Так, чтобы следов не оставалось. — Попытки перестать себя резать ни к чему не привели, потому что это уже превратилось в болезненную привычку. Это, ужасно, Денки, когда любой, даже самый маленький стресс заставляет все твои мысли вращаться вокруг острых предметов. Ножей. Стекла. — Что же случилось тогда? — тихо спрашивает Каминари, внимательно слушавший исповедь, сжимая чужую ладонь в ответ и нежно поглаживая огрубевшую кожу большим пальцем. «Тогда» — это когда Шинсо нашли в его комнате в скопившейся лужице собственной крови, с многочисленными порезами на руках. Говорят, что, если резать поперек, то не умрешь, однако все закончилось белыми стенами и слезами Каминари, уткнувшегося ему в плечо, молящего не покидать его. Больно. Больнее, чем все лезвия, касавшиеся его кожи. — У всех привычек есть одна ужасная особенность, — Хитоши хмыкает. — Однажды просто становится мало, и нужно еще больше. Трудно поверить, но с болью точно также. Мне просто стало мало. Те места, где я себя резал на постоянной основе, по моим ощущениям вовсе потеряли чувствительность из-за обилия шрамов. И тогда я просто... сорвался. Не думал, что получится так. Я не хотел никому причинить боль, только себе. И тем более я не хотел умереть. Прости, что не рассказывал тебе о том, что меня мучает. Я просто... я не мог. Прости. Здесь нет твоей вины, правда. Сказать, что Каминари шокировал этот рассказ — ничего не сказать. Он беспомощно переводит взгляд то на тонущее солнце, то на нервно вздрагивающего Шинсо. Глаза его снова наполняются слезами, и Хитоши не успевает опомниться, как оказывается в объятиях настолько крепких, что ребра хрустят. — Если я буду тебя держать, — бормочет заплетающимся языком Каминари, — то ты больше не упадешь. Это так чисто, наивно, искреннее и светло... Это правда. Неважно, кто из них первый поцеловал другого. Главное, что Денки, как и положено солнышку, весь горячий, а от Хитоши наверняка пахнет лекарствами. Главное, что Денки действительно сможет его удержать. Главное, что — Я тоже тебя люблю, — признается Шинсо, оторвавшись от губ уже явно не-друга. Это был неумелый, но самый лучший поцелуй в жизни. Улыбка Каминари способна осветить любую ночь. Хитоши не может себе врать, и он прижимается к Денки, и ищет тепла. Хорошо. Просто хорошо. И Денки не даст ему упасть. Никогда. Весь мир раскинулся у них под ногами, с придыханием замерев. Весь мир принадлежит им — сегодня, завтра, всегда, всегда...