Лучший мой подарочек

      Антон не моргал примерно шесть лет. Казалось, стоит закрыть глаза и видение исчезнет. А как жить без него, Шастун не знал. Ему бы увеличительное стекло, чтобы изучать каждый миллиметр тела: изгибы рук, линии кистей, очертания спины, реки вен, бегущие по рукам, рельеф ног, который вытачивал некто одарённый, чёртов скульптор, да такой талантливый, что к его работе не придраться. Вот и чувствовал себя Антон посетителем музея, не иначе. Над головой этого невозможного человека словно красовалась табличка: «Экспонат руками не трогать!».       Антону правда кажется, что стоит прикоснуться и кругом завоют сирены, набежит охрана, и незадачливого хулигана выведут под белы рученьки из здания музея, лишив уникальной возможности лицезреть шедевр под именем Арсений Попов. Поэтому Антон Шастун не позволял себе вольностей, довольствуясь уникальной привилегией — в реальном времени наблюдать того, за кем следят миллионы глаз.       Иногда одно мгновение решает всё. Жизнь переворачивается с ног на голову, и ты понимаешь, что ничего уже не будет прежним. Это всего лишь один взгляд, одна улыбка, одно прикосновение к тёплой ладони в неловком рукопожатии, одно слово: «Привет», сказанное глубоким, словно море, и мягким, словно кашемир, голосом, один взмах ресниц, частокол которых разделил жизнь Антона на до и после. На безликое «до» и мучительно сладкое «после».       Кстати, о ресничках. Антон Шастун читает все восхваляющие неземную красоту и охуенность Арсения комментарии от девочек-подростков в соцсетях и, видит бог, чувствует себя одной из них, мысленно добавляя: «Знали бы вы, как выглядят эти ресницы с того ракурса и расстояния, с которого вижу я… А сбоку это вообще отвал башки!». Их изгиб напоминает парню трамплин, по которому он мчится прямо в пропасть, стараясь не задумываться о том, что вообще-то в жизни Арсения наверняка есть человек, которому позволено видеть всё это великолепие ещё ближе, буквально переплетаться ресницами, если захочется. Смотреть сколько влезет. Собирать с них губами влагу, стоя с Арсом в душе, и, продвигаясь дальше, ловить капли воды на виске и скуле, оставляя на нежной коже цепочку влажных поцелуев…       Бывшая девушка Антона проделывала штуку, от которой пацан всегда таял: прислонялась ресничками к его щеке, лбу, виску или уху и часто-часто моргала. Прикосновения были такие невесомые, но ощущения накрывали буквально с головой. То, как крошечные разряды тока разбегались от эпицентра по всему телу, Антон помнит прекрасно. Вроде отношениям давно пришёл конец, чувства остыли, а воспоминания об этих мимолетных касаниях греют душу до сих пор. Самое обидное в этом всём, что почувствовать нечто подобное очень хочется, но нынешняя девушка Шаста, по всей видимости, таких специфических ласк не знает. Может, ей просто не приходит в голову? Может, просто намекнуть? М-да… Антон представляет это никак иначе, чем: «Дорогая, пощекочи меня ресничками, будь добра». Ничего не скажешь, звучит не очень. Да и не хочет Антон, честно говоря, эти ресницы: наполовину искусственные, выкрашенные тушью, напоминающие паучьи лапы… бр-р-р. Антон хочет другие, те, что смоляные, длинные и пушистые без всякой краски. Те, что обрамляют самые невозможные в мире глаза.       Судьба, конечно, злая стерва, раз подкинула Шастуну этого невыносимого мужика со столь же невыносимыми глазами. Когда он впервые поймал на себе этот шутливо-заинтересованный взгляд, почувствовал, словно его окатили с головы до ног ледяной морской водой, той самой, что плещется в синеве радужки, пугает глубиной и манит своим обманчиво-небесным цветом. Антон никогда не любил плавать и в суицидальных мыслях замечен не был, но в этом океане хотелось утопиться однозначно. Что парень и сделал, прекрасно понимая — всё внимание Арсения, проявленное к его скромной персоне, даже близко несоизмеримо с чувствами Антона. А это означает лишь одно — Шастун сгрызёт свои ногти, собьёт костяшки пальцев, съест всю внутреннюю сторону щёк и обкусает свои губы, но будет молчать об этих чувствах, кутаясь в собственном страхе быть отвергнутым, словно это тёплая толстовка, в которой хочется спрятаться от всего мира. От мира по имени Арсений.       Любимое занятие взрослого двадцатисемилетнего парня — подмечать по цвету глаз, какая сегодня погода у Арсения Попова. Для окружающих такие метаморфозы незаметны, ведь обладатель этого чарующего голубого взора будто бы всегда находится в одной поре — весьма доброжелателен, шутлив, артистичен… Вот только Антона не обманешь. За годы, проведённые бок о бок, парень успел разобраться с этим сложным характером, насколько это было возможно. Вот Арсений врывается в помещение, с ходу здороваясь, весьма бодро жмёт коллегам руки, тараторит, может не мешкая бросить шутку, немного не добро постебать кого-то из присутствующих. Окружающие думают: Арсений в ударе. Но Шаста не обманешь — глаза у Попова почти бирюзовые, яркие, напоминают своим лихорадочным блеском горение газовой плиты. Не подходи — убьёт. И у Шастуна в мыслях нет подойти, хочется держаться подальше, ведь этот цвет радужки говорит лишь об одном — выбеси сейчас Арсения и гарантирован самый настоящий взрыв. А вот причина такого буйства негативной энергии, тщательно сдерживаемой, Антону неизвестна. Может, утренние пробки? Или неудачи в личной жизни? Может, сорвались планы или нахамил кассир в магазине? Загадка. Всегда ей было и, видимо, останется.       В другой раз Антон ловит ясный взгляд чисто-голубого оттенка неба, такого, которое бывает лишь в июле в деревне, подальше от оживлённых мегаполисов. Такие небеса находятся высоко-высоко, освещаемые ярким выжигающим сетчатку глаза солнцем, а где-то в стороне от светила, по небосклону, растягивается лёгкая сеточка едва заметных перистых облаков, которые лишь добавляют света и теплоты глазам Арсения. Эта картина настолько безмятежна, ленива и тиха, что Антон невольно радуется — на душе предмета его воздыханий тишь и гладь.       Самый интересный, почти неразгаданный оттенок глаза Арса приобретают, когда он, слегка уставший после пятнадцатичасового рабочего дня, смотрит на Антона, рассказывая какую-нибудь нелепую историю или обсуждая нюансы прошедших съёмок. Или вовсе молчит. Но тишина эта совсем не гнетущая, «ловкая», такая, какая нужна им обоим. Цвет этот — утреннего тумана: загадочный, немного пугающий, вместе с тем умиротворяющий и такой влажный, что Антону приходится шумно сглатывать вязкую слюну, которую активно выделяют железы, словно парень увидел брызжущий соком лимон. Собака Павлова? Нет. Этот опыт называется собака Попова. И Антон смирился с этой ролью, раз за разом доказывая, что его условный рефлекс работает исправно, как швейцарские часы.       У каждого есть свои нервные знаки, некое действо, которое вы повторяете, когда чувствуете себя взволнованно, возбуждённо. Для Антона таким жестом становится его собственная пятерня, поправляющая чёлку. Каждый грёбаный раз, когда парень ловит себя на мысли, что желание прикоснуться к Арсению Попову, казалось бы, перевешивает в нём инстинкт самосохранения, когда кажется — вот же он, перед тобой, только руку протяни, коснись этих шёлковых волос… Вместо того, чтобы запустить руку в эту шикарную шевелюру напротив, Антон прочёсывает свою. Честно говоря, в такие моменты, досадуя на эту взращенную им самим ментальную власть Арсения над собой, хочется оттаскать себя за волосы, сжать покрепче и потянуть, что есть сил, глуша желание, грызущее подкорку — чтобы это сделала рука, украшенная красной нитью, прижимающая в порыве страсти к крепкому телу своего владельца.       Это поначалу Антону постоянно хотелось мыться, чтобы соскрести с себя липкое ощущение чужого взгляда, собственных желаний, своих мыслей, которых парень чурался сколько мог — безуспешно, как водится. Однажды пришло понимание — одержимость Арсением Поповым никуда не денется, остаётся только смириться с этим фактом и перестать себя мучить, наказывая за эти бестолковые, неуёмные, поглощающие душу и тело чувства. И, знаете, жить сразу стало гораздо легче. Больше Антон не скрёб себя мочалкой в душе, стоя под обжигающе холодными струями воды. Теперь Шастун позволял себе расслабиться под тёплыми потоками, прикрыв глаза, ощущая фантомные прикосновения рук, мимоходом пойманные во время съёмок или концерта, и, вполне себе осязаемые, собственные прикосновения, спасающие от передозировки этим человеком. Вот только душу не излечить, передёрнув перед сном, пусть даже с чувством, толком и расстановкой. Ближе быть хочется, чёрт возьми, просто невыносимо.       Что вы знаете о близости? Антон уверен, что ничего. Лишь ему одному известно, каково это — хотеть находиться так близко, что ни одна мера расстояний не способна перевести эту близость в цифры. Миллиметры? Не смешите. Хочется туда, под кожу, что ли… Это сложно. Антон и сам не знает чего хочет. Разве только того, чтобы желание не сожрало его изнутри, накормить этого алчущего зверя, сидящего в нём глубоко. Тот давно уже должен был быть похоронен под тяжестью осознания, что Арсения заполучить невозможно. Но зверь, мало того, что живёт, так ещё и растёт, разрывая изнутри, грозя похоронить, как раз таки, самого Шастуна.       Не может всё быть тихо и гладко с таким накалом страстей. Однажды Антон безбожно палится: у Поза новоселье, они с командой импровизаторов решают устроить свою собственную вечеринку на четверых. Редко такое бывает и, честно говоря, радует всех ребят.       Вот уже они собрались полным составом на новой московской, пусть и съёмной, квартире друга. По стаканам разлито пиво, а взгляд Антона, тем временем, привычно блуждающий по телу Арсения, падает на подвёрнутые свободного кроя штаны и на открывшиеся взгляду точённые щиколотки. И глаз отвести невозможно, так и сидит Антон весь вечер, невпопад смеясь над шутками, вполуха слушая разговоры и не сводя глаз со своей любимой картины. Ироничный голос в голове вещает: «Смотри и веди себя как дурак: проглатывай слюни, не моргай, молчи, словно пришибленный и вообще выгляди, будто у тебя есть лишняя хромосома». Антону не привыкать — типичный его образ действий, даже ребята уже смирились, стараясь не вникать в причины такого поведения. По крайней мере, двое из коллег. Третий бросает заинтересованные, изучающие взгляды. Как он смеет, в самом деле? Хватает же наглости…       Шастун поднимается на ноги, памятуя о том, что Поз только что вернулся с балкона, а значит это шанс побыть одному и немного остыть. Действительно помогает: прохладный воздух и подкуренная сигарета делают своё дело — успокаивают чрезмерно быстро колотящееся сердце и дарят иллюзию спокойствия. Лишь иллюзию… Ведь в штанах, чёрт возьми, по-прежнему тесно.       — Мёртвый голубь, — произносит Антон вслух, чтобы живее представить и хоть как-то сбить накатившее возбуждение.       — Интересные у тебя фантазии, — эти слова обжигают Антону затылок, хотя источник звука стоит в дверях, поодаль от него. Шаст давится дымом и кашляет. В ту же минуту широкая ладонь пару раз не сильно ударяет в район между лопатками, а следом успокаивающе (ага, как же!) поглаживает. — Тише, тише, аккуратней.       Шаст на автомате ухмыляется, облегчённо выдыхая, когда тяжёлая ладонь покидает его спину. Там наверняка остался ожог. Шастун бросает быстрый взгляд на лицо Арса, подмечая, что глаза пьяные, блестящие и сероватые… те самые блядские глаза.       Невозможно.       «Мёртвый голубь, мёртвый голубь, мёртвый голубь», — мысли чеканят, как заведённые. Только толка от этого самовнушения никакого. А Арсений, мать его, Попов, тем временем, окончательно ёбнулся и положил руку на плечо Антона, немного повиснув на нём, второй рукой подкуривая зажатую губами сигарету.       — Тох, — затягивается, перехватывает сигарету пальцами левой руки. Правую, скотина, с Шастуна не убирает. — Давно хотел сказать — я так тебе благодарен, — слегка запинается, язык расслабленный и немного пьяный. — Благодарен судьбе, что мы вот так все вместе собрались и сделали шоу, — ухмыляется, собака. — Не обращай внимание, я похоже немного пьян.       «А ты не обращай внимание, что у меня сердце хуярит так, что грозит разбудить спящих соседей!» — Шаст возмущён такой наглостью. — «Я, значит, выстраиваю стену, оберегающую тебя, дурака, от моих сумасшедших чувств, а ты нарушаешь все границы!»       Так думает Антон, натянуто улыбаясь. А руку не скидывает, кишка тонка.       Арс тушит сигарету в стеклянной баночке от кофе, служащей им пепельницей, и, прежде чем Антон успевает что-то сообразить, притягивает парня к себе и крепко обнимает, прижимаясь всем телом. Почти так близко, как Антон мечтал, но не достаточно.       — Спасибо, Шаст, — у Антона в ушах шум. У Антона температура тела подскочила до неведомых пределов. У Антона сердце замерло, а затем так больно и так сильно толкнулось вперёд, что, казалось, оттолкнуло немного Арсения, изумлённо уставившегося в краснеющее лицо Шастуна.       Шаст, не заботясь о том, как выглядит, пулей вылетает с балкона. Запирается в ванной, прислоняется спиной к двери, загнанно дышит.       Чёрт с ним с сердцем. До сих пор потрясённо смотрящий вслед сбежавшему Антону, Арсений, обняв его, почувствовал не только жар и гулкие удары, но и стоящий колом член.

***

      Они не вспоминают этот случай. Тогда они с ребятами ещё немного посидели у Димки и, договорившись как-нибудь повторить, разъехались по домам. Антон после этого палева заново выстраивает свою оборону. Медленно, по крупицам, злясь и на себя, и на Попова. Выкидывает из головы червя, жрущего мозг и приговаривающего: «Спалился, дебил. Теперь он догадался, что ты влюблённый дурак».       Идите нахуй. Антона Шастуна так просто не сломить, он из переделок похлеще выходил с гордо поднятой головой. Чего только стоят разборки с директором школы из-за того, что Антон вышел на сцену КВН в трусах. Как же стыдно было перед мамой…       Ни словом, ни взглядом Антон не показывает и тени смущения или смятения. Не даст он Попову упиваться собственной охуенностью, только Антон может ей упиваться. Проклятая гордость! Бегаешь за мужиком, а раскрыть свои чувства не можешь. Боишься показать свою зависимость, слабость. А отвергнутым как страшно быть, вы не представляете: Антон лучше сдохнет от нехватки Попова, чем от страха, пока будет признаваться в любви.       Жизнь идёт вперёд на всех парусах, унося Шастуна, плывущего по течению, в неведомые дали, такие, как непонятно откуда взявшиеся серьёзные отношения. А дальше, того гляди, и семья, женитьба, дети подоспеют. А Антон так и будет своей тени бояться. И в глубокой старости, находясь на смертном одре, скажет своим внукам лишь одно: «Не бойтесь любить. Не будьте такими долбоёбами, как ваш дед».       И это страшно. Прожить такую жизнь. Настолько страшно, что Антону начинает казаться, будто выкинуть Попова из головы возможно. Бог с ним, что не получается, но попробовать никто не запретит.       Таким образом декабрь две тысячи восемнадцатого года проходит под лозунгом: «Я, дохуя независимый, забываю Арсения Попова». И, видите ли, работает: дышать, когда он прикасается, становится возможным, смотреть, не зависая на его губах, проще, да и в целом обманывать себя, что всё приходит в норму, гораздо легче. Настолько всё светло и радужно, что Антон решает повторить посиделки на четверых, на этот раз у себя дома, благо девушка Антона в предновогодние дни уезжает навестить свою родню.       Парни намечают датой «икс» тридцатое декабря — это число оказывается удобным для всех, даже для вечно работающего в Новый год Арсения. Тем временем заканчивается тур, гремят новогодние корпоративы, проходят съёмки. Шастун так замотался, что не помнит себя. Осознаёт, что не купил коллегам подарки уже, собственно, тридцатого, когда томится дома в ожидании гостей. Ничего не скажешь, ситуация неудобная, ведь в этом году они с ребятами больше не увидятся.       Звонок в дверь вырывает парня из собственных мыслей. Он идёт к двери, ругая себя последними словами и пытаясь придумать, как выкрутиться. Дверь открывается, являя взору слегка запыхавшегося, с краснеющими от морозного ветра щеками, немного смущённо улыбающегося Арсения. Красивого Арсения. Вот только Шаст — кремень. Его не возьмёшь этой неземной красотой: «Знаем, проходили!»       На мгновение Антон подвисает, но быстро реабилитируется, ярко улыбаясь.       — Заходи скорей, — кивает Шаст, мысленно принимая решение, что в крайнем случае скажет ребятам правду: простите-извините, пацаны, про вас-то я и забыл, как говорится, хрен вам, а не подарки. Но сначала надо узнать, что они подготовили… В этот момент с кухни слышится сигнал духовки, и Антон суетливо машет рукой — мол, проходи, а сам ретируется на кухню, кричит оттуда:       — Проходи, проходи, у меня тут сюрприз для вас: раз в год палка стреляет, а я раз в год готовлю.       При слове «сюрприз» Арсений вздрагивает. Он сегодня тоже ведёт себя немного странно, рассеяно. Антон бы это заметил, если б не был занят мыслями о своей безалаберности. Арс разувается, аккуратно проходит на кухню и садится за стол, наблюдая, как Антон прыгает с противнем в жалких попытках не обжечься, даже при наличии прихватки.       Арсений мнётся, будто не решаясь задать вопрос. Шаст не видит, у него тут дела.       Закончив со своими кулинарными изысками, Антон предлагает пройти в гостиную и там подождать Диму и Серёжу, явно опаздывающих. А чтобы ждать было веселей, предлагает распить по бутылочке «Corona», с чем Арс радостно соглашается.       Парни садятся прямо на пол, прислонившись к дивану. Молчат, попивая пиво. И это ужасно неловкая тишина. Шастун всё думает о не купленных подарках и о том, как бы узнать, что подарит Арс. А Арсений… бог его знает, о чём он думает, этот Арсений.       Сделав очередной глоток, Шаст смотрит на коллегу, напряжённо улыбаясь, и покачивает головой, словно говоря: «Всё нормально. Всё же ведь нормально?». Хочет сказать что-то вроде: «Не успели доставить ваши подарки, представляешь?». А на деле произносит голосом на октаву выше обычного:       — Я не купил вам подарки, забыл, — и смотрит. Что ему ещё остаётся делать?       Попов улыбается, опустив глаза, так тепло, что Шастун забывает о зиме за окном и о своей неловкости.       — Ну что ты лыбишься? — сам не может сдержать улыбки. Красивый он, этот Арсений со своими ямочками на щеках и веером ресниц, скрывающим лукавые глаза.       — Я тоже не купил, — Арс довольный, словно кот. По всей видимости тем, что не он один недотёпа, забывший о друзьях. А вдвоём уже не так неловко. Вдвоём — это в принципе хорошо.       Они смотрят друг другу в глаза. У Антона впервые от этого взгляда внутри не мясорубка, а теплота, затапливающая внутренности. И плечи их касаются друг друга, не рискуя оставить ожог. Это так странно и так непривычно…       Страха больше нет.       — Даже не знаю, как выкрутиться и что им подарить, — произносит Антон, опуская взгляд на губы парня напротив.       — Как видишь, у меня тоже с этим проблема. Давай будем вместе думать, — Арс снова опускает глаза, неловко перехватывая пальцами бутылку пива. И Антон с изумлением понимает: он волнуется. Открытие это делит мир на до и после. На мучительное и затянувшееся «до» и на счастливое «после».       Антон смотрит на Арса, как на миллион долларов.       — Давай просто будем вместе.       Эти сказанные Антоном слова повисают между ними в воздухе. А Арс вскидывает взгляд: шокированный, удивлённый, будто своим ушам не верит и хочет переспросить: «Что ты сказал?». Но произнести не может ни звука.       Шаст не ждёт, когда к Попову вернётся дар речи, ему терять нечего, он уже прыгнул без парашюта и назад пути нет. Есть только дорога вперёд — к губам напротив, к которым парень осторожно тянется и целует, вкладывая все годы ожидания, всю тягучесть своих желаний, всю нежность и осторожность своих чувств, всё нетерпение страсти, горящей внутри и циркулирующей вместе с кровью. Сердце бьётся прямо в горле и на мгновение замирает, когда пальцы мягко касаются его щеки, а губами он чувствует улыбку сквозь поцелуй.       Лучше подарка не придумаешь.

***

      — Классный, блять, подарочек, ничего не скажешь, — шёпотом, чтобы не спугнуть голубков говорит Дмитрий Позов Серёже Матвиенко. Парни вот уже пару минут стоят в дверях, обнимая пакеты с подарками, не в силах прервать эту трогательную сцену объяснения Ромео и Ромео.       — И не говори, — так же шёпотом отвечает Сергей. — Я, кажется, знаю, что мы им можем подарить.       Дима вопросительно смотрит, а Матвиенко кивает на дверь, через которую они бесшумно вошли, ведь Арсений забыл её закрыть, когда пришёл. По всей видимости, из-за волнения.       Позов кивает. Ведь иногда лучшие подарки — это нечто не материальное. Иногда лучший подарок — это смелость для того, чтобы сделать первый шаг.