Волчья невеста

      Волки приходят в ночи. Метель к тому моменту беспрестанно бушует уже восемь часов — на улицу не выглянуть. Окна покрыты инеем, и ничего не увидеть за плотной завесой мокрого снега. Вот только слышно хорошо. Они выходят из бури, как будто бушующее снежное море — их ласковый приют и укрытие, рыком обозначая границы своих новых владений. Метель вторит их голосам свирепым звериным воем. Зима с материнской нежностью следит за своими детьми, расчищая им дорогу к поселению.       У Марка дома матушка и сестренка. Ия жмется доверчиво к его боку, ничего не боится, когда брат рядом. Наивно. У Марка самого поджилки трясутся.       Матушка топит печь.       Рваное дыхание и хруст снега под грузной поступью сильных лап пробивается сквозь завывания урагана так четко, будто за окном мертвая тишина и эти звуки в ней — ад. Ия засыпает у Марка на коленях, убаюканная метелью. Спокойно сопит носом, притираясь щекой к братову бедру, пока он перебирает пальцами ее длинные золотисто-русые волосы. Ия красавицей выросла. Ей тринадцать всего, а уже несколько человек свататься приходили. Матушка бы еще за первого отдала. Марк не позволил. — Сам в свои восемнадцать один, что тополь на Плющихе, хочешь и сестру в девках оставить. — ворчала потом она. Марк в ответ только улыбался ласково и осторожно касался ее руки. Все придет, мол, матушка. Погоди еще. Дай молодостью насладиться. Все придет. А Ия брату руки целовала и шептала на ухо по ночам: «не отдавай-не отдавай-не отдавай».       Когда мама кидает в печь последнее в доме полено (чем топить дальше — не ясно, ночь целая впереди, а на улицу за дровами не выйдешь), Марк решается спросить: — К чему все это, матушка? Та только брови хмурит не глядя на сына, да в шаль плотнее кутается. — Гостей ждем. Не задавай вопросов — не отвечу. Лучше тесто помоги замесить. Марк подхватывается резко. Так, что Ия дергается во сне и надувает полные губы. Ее ресницы мелко подрагивают — Марку на мгновение кажется, что она и не спит вовсе, а притворяется, чтобы выведать как можно больше. Матушка при ней ни о чем важном не говорит. — Что за гости? — неловко бросает Марк, изо всех сил стараясь не выглядеть слишком уж заинтересованным. Получается из рук вон плохо. Мука просыпается сквозь дрожащие пальцы. Матушка смотрит неодобрительно, но вопреки собственным словам на вопрос отвечает. — Волки новому вожаку невесту выбирают. Чует сердце, за Ией пришли. Она молода, красива, невинна и нетронута. Прекрасная жена вожаку. У Марка сердце немеет. Стопорится — словно механизм заело — и не хочет биться дальше. — Так…до весны же еще далеко.? — сипло проговаривает он. — Это вожак. — как несмышленому повторяет мать, — Вожаку по зиме выбирают. Марк выполняет поручения мамы на автомате, мыслями застывая в своем собственном ледяном аду. Он взрослый уже на самом деле. Многое знает из того, что знать не должен. Понимает и то, что «чует сердце» тут ни при чем. Давно еще, когда матушка его под сердцем носила, ее волки спасли. Ее искренним «спасибо» стал подаренный вожаку на святки нерожденный ребенок. Матушка продала Ию задолго до ее рождения. И сейчас пришло время платить по счетам. — Матушка… — как в бреду шепчет Марк, — Давай Ию спрячем? Она мелкая еще. Она не готова. Совсем не готова… Женщина улыбается грустно, гладит сына по непослушно торчащим волосам и тихо проговаривает: — Найдут. Учуют. Волк всегда находит свое. Волк всегда забирает то, что принадлежит ему по праву. Волк никогда не ошибается. Марк поворачивается к окну, чтоб не разрывать окончательно матери сердце своими мокрыми глазами — и замирает. Тело прошивает мелкой дрожью. Марка трясет, будто это не в его избе печь топят. Два горящих огнем глаза смотрят на него не мигая.       Волки приходят не за Ией.       Парень выглядит едва ли не моложе Марка. А еще он настолько красив, что выть хочется. Смольные волосы, упрямый взгляд поблескивающих красным в свете огня карих глаз, скулы — порезаться можно и шрамы по всему телу. Он в одних джинсах черных сидит, сложив руки на груди. Будто сейчас лето знойное, а не конец декабря. Ему жарко видимо, а Марк трясется от холода. Двое других, вошедших следом за ним в дом, — чуть постарше. И явно более разговорчивые. У одного смешно взмыленные рыжие волосы и зеленые глаза — ведьмак, а не волк на вид. Он бурно жестикулирует и что-то втолковывает марковой матери высоким голосом, солнечно улыбаясь через слово. Улыбка косая — кривит на правую сторону, обнажая ямочку на щеке и отколотый наполовину клык — длиннее человеческого. Второй — более сдержанный. Вставляет изредка по паре слов в бесконечный монолог рыжего и косит янтарными глазами на сидящего за столом брюнета. Марку страшно становится от того, как он сжимает крепкую руку на голом плече вожака, чуть выпуская когти. Будто если б не эта хватка, тот сорвался бы, сверкая алыми глазищами, и бросился на Марка. Ия проснулась уже давно и мнется теперь сбоку, боясь глаза поднять. А когда любопытство все же побеждает и девочка сталкивается взглядом с рыжеволосым болтуном, она внезапно пугается и жмется к Марку, подлазя головой под его руку. Марк легко сжимает ладонь на ее худеньком плече и улыбается ободряюще. У вожака под ладонями хрустит дерево хлипкого кухонного стола. Когти на руке удерживающего его волка вспарывают кожу на плече. Кровь струится по груди. Марк мимолетно думает, что вожак мало кому позволяет такую дерзость. — Так, ну ладно. — тянет наконец рыжий, видимо, всем телом ощущая, что дело-дрянь, — Думаю, вам известно, зачем мы пришли. Так что не буду распинаться. Кайл просто возьмет свое, и мы уйдем. Когда после этих слов удерживающий вожака, названного Кайлом, волк разжимает хватку на его плече и отводит руку, ничего не выражающим взглядом смотря в пустоту, Марк дергается. Невыносимо хочется сорваться с места и сбежать. Прямо на улицу, в эпицентр бушующей метели. Только пылающий взгляд волка приковывает к месту. Кайл встает медленно и грациозно. Все его мышцы напрягаются как при охоте. Он обходит стол, ведя по нему пальцем и замирает напротив Марка. Ия дрожит под его боком, а Марку внезапно — не страшно. Он жадно вглядывается в алые всполохи в чужих глазах и даже не вздрагивает, когда сильная рука поднимается на уровень его лица и мягко касается щеки. Марк прикрывает глаза и плавится под осторожными прикосновениями. На заднем плане раздается испуганный и шокированный мамин выдох. Когда ласкающие скулу пальцы замирают, Марк нехотя открывает глаза. И видит животную страсть и нежность на дне кровавых омутов. Кайл непозволительно близко. Его тяжелое дыхание оседает у Марка на губах. — Ты пойдешь со мной. — властно говорит вожак. Рычащие нотки прорываются сквозь спокойные интонации его хриплого голоса. И Марк готов пойти на край света следом. И Марк готов умереть.       Мама дергает Ию за руку на себя, и Марк отмирает. Он переводит непонимающий взгляд на своих родных и наталкивается на ужас и неприязнь в глазах собственной матери. Марк как будто сам стал оборотнем, потому что чувствует малейшие изменения в поведении матушки. Его презирают за то, что волк выбрал его. Его презирают за то, что он принял этот выбор. За то, что он принял волка.       Мать каменным изваянием замирает на стуле, крепко прижимая к себе Ию. Марк самостоятельно отыскивает старую отцовскую куртку и протягивает ее Кайлу. Тот насмешливо выгибает бровь, но куртку надевает. Они выходят из сеней прямо в бушующую метель. Марк останавливается у порога и ежится от холода. Непослушные пальцы цепляются за рукав отцовской куртки, останавливая вожака. Тот тормозит, взглядом сканирует вцепившуюся в него руку, медленно перебираясь на лицо. — Я приду завтра. — шепчет Марк, и буря на мгновение затихает, — Я приду в лес. Только позволь остаться на эту ночь с ними. Мне нужно проститься. Я не сбегу… Мне просто…нужно… Вожак вглядывается в его глаза, будто пытаясь откопать на их дне ложь. Но Марк не врет. Он и сам всем телом ощущает, что уже принадлежит молодому волку. Кайл смотрит как-то совсем по-особенному. Так, что Марку начинает казаться: отпустит. Видимо, так кажется не ему одному. — Кайл. — хмуро выдыхает брюнет. Янтарные всполохи в его глазах становятся ярче и грознее. — Еще рано. — отвечает вожак на незаданный вопрос, не отводя взгляда от Марка, — Ты уверен? Он не произносит «они презирают тебя», Марк сам мысленно говорит себе это. Но все же кивает. — Кайл, пометь его. — упрямо повторяет волк, — Если он все же решит сбежать, меченого, его нигде не примут. — Я сказал: ЕЩЕ РАНО! — рявкает Кайл так громко, что оба его провожатых тушуются и отходят вперед, а Марк вздрагивает от неожиданности. А затем — еще раз, когда невообразимо горячая ладонь накрывает его сжавшиеся на рукаве отцовской куртки пальцы. — Я приду за тобой с рассветом. Кайл снимает куртку и хрустит позвонками. На снег опускаются мощные черные лапы.       Волки исчезают в буре, а на утро от бушующего всю ночь урагана не остается ни следа.       Когда Марк возвращается в дом, мать молча отворачивается от него. Он проходит в комнату к Ие, но девочка уже спит — или просто делает вид, — прижав ноги к груди. Марк смотрит на нее усталым взглядом какое-то время, привалившись плечом к дверному косяку, а затем выходит. Ия тихо всхлипывает, обнимая себя руками. Марк убирается в избе на пару с матерью, не произнося ни слова. Когда напряжение между ними становится физически осязаемым — как бетонная стена, — каким не должно быть между мамой и ребенком, Марк подает голос: — Он выбрал меня. — потерянно шепчет он, — Так что мне делать теперь? Скажи мне, матушка! Только не ненавидь, прошу. — Иди с ним. — так же тихо отвечает женщина не глядя на сына, — Волк свое не отдаст. Уходи с ним на рассвете, ребенок. Мой глупый, неправильный ребенок. Она вздыхает и словно сдувается. Смотрит с грустью, а на глазах слезы. — И волк твой тоже неправильный. — добавляет будто из вредности. Она сама еще такая девчонка внутри. — Он вожак, мам. И пока он будет вожаком, правильным будет то, что скажет он. Марк внезапно чувствует гордость за своего волка. Он улыбается, а мама вновь называет его глупым и — наконец — обнимает. Они заваривают чай с травами и сидят рядом всю ночь. Запах сушеной мелиссы обволакивает комнатку, даря иллюзию уюта и спокойствия.       Рассвет встречает стуком в заваленную снегом калитку. Матушка хмурится, отводя занавеску с окна — выглядывая незваных гостей, — и бросает тихо: — Войди в дом и вещи брось в угол. Марк, шагнувший уже было за порог отчего дома, неуверенно смотрит на мать и отставляет сумку к обуви, прямо под висящую на криво вбитом в стену гвозде отцовскую куртку — ту, которая запахом тела Кайла пропиталась насквозь за каких-то жалких несколько минут. Староста — старик седой с въедливым взглядом и едкой вонью лекарственных трав, шлейфом стелящейся за ним по земле, стучит палкой по прогнившим доскам в коридоре и шаркает ногами. С ним — баба Палагна. Глаза у нее темные, недобрые, язык, что помело; ее сына волки разодрали во время охоты. Поговаривают, что он волчицу молодую, кодексом приученную прятать звериную сущность при людях, попортил, но сама она люто ратует за идею несправедливой гибели невиновного. Марку от взгляда в ее глаза верится в первую версию куда охотнее. По правую руку от старухи — ее старший сын, Парис. Ему 37 стукнуло в ноябре. А еще он на Марка смотрит так, что спрятаться хочется. Взгляд маслянистый разъедает одежду словно кислота и ощупывает тело. Марку страшно с ним в одном помещении находиться. Парису — хотелось бы. Они втроем замирают в проходе и смотрят с едва скрываемым сочувствием. — Забрали Ию звери? — сипло вопрошает староста, из-под густых бровей буравя маркову мать. Ия выходит из комнаты точно после этих слов. С красными глазами, спутанными длинными волосами и в ночной рубахе — как не принято и неприлично показываться на глаза мужчинам, — но статная и гордая, слишком даже для своих тринадцати лет, словно на коронацию идет, а не на плаху.       Баба Палагна выпучивает темные глаза, а Парис смотрит только на Марка почему-то. И если с волком от подобного взгляда Марку расплавиться хочется, то сейчас — только сбежать. Он чувствует себя Ией: раздетым совсем с непривычно обнаженными чувствами. Вот только не настолько уверенным в себе. Гордая осанка подводит. Пять пар глаз направлены на Ию. Пять пар глаз ожидают от нее хоть каких-то действий. Пять пар глаз просто…ожидают, прожигая плотную стальную оболочку-кокон, в которую она сама себя заключила. Ия кажется взрослой и чересчур спокойной. Она резким движением откидывает с плеч волосы, обнажая едва покрытую тонким шелком сорочки уже проявляющую свои очертания бледную грудь, и безэмоционально проговаривает: — А волки не меня выбрали, — мама шикает на нее, но слишком поздно, — а Марка. Тишина разбивает ее слова на осколки. Словно звук вырубили, перерезав какую-то тонкую, но чрезвычайно важную нить. Взгляд Париса становится злым. Так смотрят на то, что жаждешь всем сердцем, но что тебе не принадлежит. — Грех на душу берешь, соседка! — восклицает старуха, смешно взмахивая руками, — Нехорошо это — мужчине с мужчиной-то! Ишь, что удумали! Грязи на твоем сыне будет — не отмоешь. Староста только глядит неодобрительно напоследок. Когда соседи скрываются за забором, а мать, грозясь выпороть Ию, вытаскивает скулящую дочь за косы из комнаты, Марк устало вздыхает. Он думает, что меньше, чем через полчаса об их грязном союзе узнает все поселение, а еще — что рассвело примерно столько же времени назад, а, значит, ему пора.       Стоит Марку выйти в сени, на его горле сжимаются холодные кривые пальцы, а затылок больно бьется об облупившиеся доски. — Сучий ребенок. — шипит ему на ухо Парис. У него зуба переднего нет, и от этого шипение выходит совсем как у змеи: до ужаса шепелявым и мокрым — слюна брызгает Марку на щеку. — Волку зад подставить готов — уже и вещички собрал. А я за ним четыре года как дурак ползаю — только смотрит надменно. Может, тебя собакам отдать нужно было, раз ты хуи шавок подзаборных больше человеческих любишь? Я бы твой рот блядский выебал, а потом по кругу пустил. У псов моих, знаешь ли, тоже потребности есть, они сучек давно не видали. Я бы посмотрел, как они разрывают тебя.       Марк всхлипывает рвано, когда хватка на горле сжимается сильнее, а вторая рука забирается к нему в штаны и грубо проводит между половинок. Он брыкается неистово, упирается ладонями в грудь мужчины, но тот только шикает хрипло, вновь обдавая слюной и с громким причмокиванием ставит засос на шее. У Марка слезы из глаз брызгают, когда сразу два пальца проникают в зад. Он весь размякает, повисая на чужих руках, и Парис расслабляется сам, слишком увлекаясь вылизыванием чужой шеи. Когда пальцы двигаются уже свободно, Марк дотягивается до отваливающейся доски у входа и изо всех сил дергает ее на себя. Она отваливается с громким треском, и все баночки, скляночки и прочие ненужные, но столь бережно хранимые матерью, безделушки с антресолей сыпятся на них. Парис, прикрывающий собой Марка, получает столько ударов, что и сам мешком падает на пол, а Марк, глотая слезы и подтягивая штаны, вылетает из сеней. Ноги вязнут в снегу, он падает, утопая в сугробах, но подскакивает, на четвереньках, словно животное, скребет лед и ползет вперед, спотыкается, но не обращает внимания ни на пронизывающий холод — сбегая от Париса, в спешке не успел выхватить ни только баул с вещами, но и хотя бы куртку, — ни на подкашивающиеся ноги, ни на ноющий зад.       У границы их маленького поселения Марк падает на колени, отбивая их об лед, и оглядывается. Деревня стоит тихая и мирная. Словно все еще видит свой последний сладкий сон. Лживый, как и иллюзия спокойствия и умиротворения.       Парис следом не идет.       Марк думает, что не будет скучать. Он с трудом поднимается — сквозь штаны проступает кровь — и хромая плетется в сторону леса. Запах промерзлой хвои ощущается за километр.       У Марка колени жжет нещадно, брюки неприятно липнут к коже, пропитавшись кровью, и глаза щиплет от непролитых слез. Он не выдерживает и опускается на снег за проселочной дорогой, когда нормальных тропинок уже и не отыскать — кругом, куда ни глянь, нетронутое белоснежное полотнище, — а лес уже настолько близко, что еще бы пару шагов сделать — и дотянешься кончиками пальцев до пушистой сосновой лапы. Он опускается на ноющие колени, остужая жгущие ранки, и запускает посиневшие уже от холода руки глубоко в снег, впиваясь в него задеревеневшими пальцами, когда среди елей показывается мощная черная фигура. Волк выходит, неслышно ступая в сугробы — как по бархату ковровой дорожки идет. Его поступь мягкая, лапы мощные — при каждом шаге видно как напрягаются мускулы под блестящей угольной шерстью. Он смотрит горящими глазами в марковы — заплаканные и молящие о помощи — и останавливается на расстоянии вытянутой руки. И Марк тянет свою заледеневшую дрожащую руку к высокой холке, зарываясь пальцами в теплый мех, и тогда волк сам подходит ближе, позволяет обнять себя холодными ладонями, уткнуться носом в теплый мех и заплакать. Он и сам носом ведет по шее своего мальчишки, дышит шумно, убаюкивая, а потом, уловив чужой запах на его коже, внезапно резко отстраняется. Марк еще на автомате тянется следом за ним, не желая разжимать хватку, смотрит непонимающе и зовет тихо ломающимся голосом: — Кайл? — «ты мне так нужен» остается невысказанным. Вожак смотрит побитым щенком, уши к голове опускает и поджимает хвост, а в глазах — будто «ты меня предал» застыло. Он разворачивается и идет в сторону леса. Марк как привязанный тяжело ступает следом. Теперь он принадлежит лесу. Он принадлежит стае. Он принадлежит Кайлу.       Марк вымотан настолько, что забывает нагибаться, и широкие еловые ветви хлещут его по лицу. Марку колется. Но не морозом или иголками деревьев. Марку внутри спицами пронзает. Больно почему-то, когда волк не оборачивается. Еще больнее — когда все же удается словить полыхающий алым взгляд. Они доходят до накренившейся избушки, скрытой за стволами многолетних сосен. Кайл черной тенью проскальзывает внутрь сквозь приоткрытую дверь, а Марк как дурак остается стоять под пронизывающим ветром. Не решается войти, как нашкодивший ребенок опускает голову, хотя не сделал ничего такого. Нога поднимается, а порог переступить — сердце замирает. Кайл выходит через пару минут, видимо, заметив, что Марк за ним не следует. Высокий, мрачный. Как был вчера — в одних черных джинсах. Чуть ли не за шкирку втаскивает Марка в теплую избу и толкает на диван. Только оказавшись в тепле, Марк внезапно осознает, насколько замерз: руки и ноги не чувствуются вообще, словно дерево вместо мяса и костей, словно кровь замерзла и теперь — как лед на озере. Он стучит зубами и трясется так сильно, что даже у Кайла на бесстрастном лице мелькает беспокойство. Он садиться перед Марком на корточки, трогает его руки и с ужасом заглядывает в глаза. Марк видит все как сквозь пелену: Кайл быстро подхватывается, Кайл мечется, приносит еще дров для камина, бегает в другую комнату и спустя какое-то время приносит огромный таз воды, а затем — тянет маркову рубашку вверх. И тогда Марк — на каком-то инстинктивном уровне доверяющий Кайлу Марк, замерзший настолько, что не контролирует отказавшие конечности, — резко дергается в сторону и с трудом прикрывается задеревеневшими руками. Кайл отшатывается, удивленно смотрит своими невозможно алыми глазами. Марк чувствует, как по ледяным щекам вновь текут горячие слезы. А еще — чувствует бегающий по его телу взгляд, в котором медленно проявляется плещущееся на дне узких зрачков осознание. Кайл рычит так громко, что этот звук прорывается сквозь пелену и ударяет по перепонкам. Марк жмурится до ярких пятен перед глазами, ощущая крепкие руки на своих плечах. Брюнет прижимает его к себе, отогревая своим телом и шепчет что-то на ухо хриплым вибрирующим голосом. Марк не вслушивается — Марк наслаждается его звучанием. В теплых объятиях он забывается быстро, будто проваливается в краткую стадию сна, и даже не замечает, как лишается брюк. Чувствует только осторожные мягкие прикосновения кончиками пальцев к коже — исследующие на предмет повреждений, а затем — горячую воду, огненными спицами покалывающую и резкой болью отдающуюся в коленях. Кайл хочет встать, но Марк чувствует, что просто не в состоянии расцепить руки на его шее, и волк остается. Сидит на коленях, прижимая к себе худое мокрое тело и громко дышит в шею. Его волк.       Просыпается Марк — словно делает глоток воздуха, выныривая из-под толщи воды после того как чуть не захлебнулся, — посреди ночи. Полная луна затекает в окно, пуская свой свет по широкой кровати, будто бы не помещается в рамке. Марк лежит один, укутанный в шерстяное одеяло, а на теле у него — длинная рубаха с чужого плеча. Она пахнет морозной свежестью леса, елью, пихтой, можжевельником и немного — пряностью корицы. Она пахнет древесиной и волчьими ягодами. Она пахнет Кайлом. Марк утыкается носом в широкий ворот и на грани сна и реальности вдыхает полной грудью. Луна выкатывается за пределы комнаты, слишком быстро проплывая мимо окна, и тактично делает вид, что не стала свидетелем марковой слабости. Марк согласен разделить с ней этот секрет. Он снова проваливается не в сон — в забытье. Поэтому фигура Кайла в дверном проеме ему почти мерещится. Что-то в ней не так, но Марк откидывает одеяло и тянет руки, словно в горячке повторяя имя вожака. Тот подходит плавно и останавливается напротив кровати. И тогда Марк понимает, что не так: запах. Запах, который принес с собой Кайл перебивает и ель, и пихту, и корицу, и волчьи ягоды. Он забивает ноздри и тяжело оседает в легких. Железо. Кайл пахнет железом. Когда он наклоняется, первое, что Марк различает в темноте, светящиеся глаза, хищно прищуренные, а затем — кровь. В ней вымазано все лицо волка, а если спуститься взглядом ниже — то и вся куртка. Алые капли застыли на белой футболке и джинсах. Кайл растягивает губы в улыбке, когда замечает испуганный и мгновенно прояснившийся взгляд парня, и Марк каменеет — острые как бритва клыки не вызывают доверия. Волк ленивым жестом проводит рукавом куртки по губам — видимо, планируя стереть кровь, но только размазывает ее сильнее. И тогда Марк неожиданно даже для себя самого отмирает и не чувствует ни-че-го. Он спокойно встает с кровати, отходит к грудой сваленным в углу вещам, в которых сам пришел сегодня в лес, поднимает свою рубашку и мочит ее рукав в тазу с остывшей уже водой. А затем садиться напротив удивленного Кайла и аккуратно протирает его лицо. Кайл замирает и терпеливо ждет, когда его отмоют от кровавых следов, глазами впериваясь в сосредоточенное лицо сидящего напротив мальчишки. Мелкий такой еще. Красивый. Хочется обнять и защитить. А ничего не боится. Теперь — уж точно ничего. Когда Марк заканчивает, вожак встает, не разрывая зрительный контакт, и скидывает куртку, а после стягивает через голову футболку. По телу кое-где еще разводы крови виднеются, но Марк не решается отвести взгляд от алеющих в темноте глаз. И смотрит, широко распахнув свои собственные, пока волк медленно приближается. А когда прикасается губами — веки сами смыкаются, только ресницы трепещут быстро-быстро, в такт заполошному сердцу. Кайл вжимает его в себя, урчит в поцелуй, чувствуя нежные пальцы у себя в волосах, вылизывает рот, осмелев, кусает чужие губы и срывает с них стоны. Каждый поцелу-укус — это «я убил его для тебя». Каждый поцелуй-укус — это «у тебя за спиной теперь разъяренный дикий зверь, так что ничего не бойся». Каждый поцелуй-укус — «волк всегда защищает свое». Марк плавится. Марк отдается. Чувствует во рту привкус крови, но ему так плевать — своей ли, кайловой или Париса. Главное, что сейчас у него есть большой злой волк. Который почему-то трогает его безумно нежно и осторожно.