Пока бьют часы

      Снег крупными хлопьями падал на оживлённые улицы Петербурга. В этом году зима радовала жителей северной столицы: погода была не холодная, но снежная. Белая пелена покрыла собой крыши домов, карнизы, деревья, пряча под себя всю грязь улиц большого города. Жаль, что снег не мог так же спрятать грязь в душах людей.       Солнце уже давно зашло, время приближалось к десяти вечера, но город и не думал засыпать. Петербург полностью преобразился в новогоднюю ночь. Невский проспект горел множеством огней. Люди заполнили всю улицу. Отовсюду доносилась музыка, продавались сладости, в небе взрывались фейерверки. Но Николай не обращал внимания ни на что вокруг. Он пробирался сквозь толпу, ища лишь одного человека. Гоголь знает, что тот даже не попытается устроить себе праздник. Этот товарищ «у меня нет времени веселиться» лучше просидит всю ночь за бумагами и планами. Ну уж нет, Николай не позволит ему встретить этот новый год в одиночестве!       Блондин выбрался из толпы на более-менее свободное пространство. Он стал осматривать улицы, примыкающие к проспекту. К счастью, когда Гоголь проходил мимо Малой Конюшенной улицы, он заприметил знакомую ушанку.       — Федя! — Николай замахал рукой и скорее побежал к человеку, одиноко стоящему возле памятника писателя, имя которого он никогда не знал, и крепко его обнял, — Думал сбежать от меня в этот день? Не выйдет! Хе-хе-хе.       Достоевский раздражённо цыкнул в ответ на такие действия Николая. Блондин совсем не думал головой и не боялся делать что-то подобное посреди улицы - на то он и клоун. Бесит. Фёдора бесит Николай. Он всегда показывает свои чувства. Смеётся, когда ему весело, плачет, когда ему грустно. Глава крыс не понимает таких людей, которые показывают себя настоящих миру. Чувства — это слабость. Если ты показываешь их другому, считай, что ты вручаешь ему нож, который он вонзит тебе в спину в ближайшее время.       Достоевский читает людей, в считанные минуты понимает ход их мысли, находит слабые места и рычаги давления. Когда враг показывает свои настоящие эмоции, это делать становится ещё проще. Но Гоголь — член организации. Он постоянно путается под ногами со своими несмешными шутками и глупыми вопросами. Фёдор бы давно избавился от такого ненадежного работника. Но Николай хитёр. Он знает, когда стоит прикинуться дурачком перед врагом, чтобы ослабить его бдительность, а потом ударить в самый неожиданный момент. Да и способность весьма полезная. Так что приходится терпеть.       — Ты опять?! — вдруг Гоголь упёр руки в бока и нахмурился, — Я же говорил:одевайся теплее! — он оглядел недовольным взглядом Фёдора, который в -18 был только в своём пальто, и даже не застегнул его, — Пойдём скорее домой! — блондин схватил Достоевского за руку и потащил по направлению к дому.

***

      Знакомая пятиэтажка светло-розового цвета встретило их уже привычным холодом. Хоть район и находился в самом центре, малые улочки освещались плохо. Лишь в немногих окнах горел свет. Из кафе на соседней улице доносился весёлый и даже пьяный смех. В остальном же было тихо и безлюдно. Сверху бесшумно сыпал чистый, ещё не испорченный грязью этого мира снег. Николай вытянул одну ладонь и поймал большую снежинку.       — Федя, а ты знал, что если снежинка не растает в твоей руке, пока часы бьют двенадцать, то твоё самое сокровенное желание исполнится? — клоун взглянул на темноволосого.       — Не неси чепухи. — сухо ответил Достоевский и скрылся в дверях парадной. Гоголь проводил его пустым взглядом, а потом посмотрел на свою ладонь. Эх, растаяла.       Пока Фёдор поднимался по лестнице, в него несколько раз прилетали снежки. Но каждый раз, когда он оборачивался, чтобы спустить весь свой гнев на наглого нарушителя чужого спокойствия, Гоголь делал вид, что совсем не приделах. Он вставал в максимально естественную позу, показывая, что с интересом рассматривает сырую и облупившуюся во многих местах штукатурку, пряча за спиной отмороженные пальцы. Однако стоило Достоевскому отвернуться, как Николай снова с помощью плаща перемещался на улицу, и в темноволосого через несколько минут опять прилетал снежок. Фёдор честно терпел. Но после седьмого раза сил больше не было.       — Да когда же ты прекратишь! — громко крикнул темноволосый на своего подчинённого. Николай, снова представляющий из себя саму невинность, аж вздрогнул от такой громкой реакции, но через секунду растянулся в улыбке.       — А? Что? Я ничего не делал.       — Сгинь отсюда. — зло сказал Фёдор. Однако вопреки его словам Гоголь оказался рядом.       — А вот и не уйду. Мучайся! — блондин звонко рассмеялся в пустой парадной. Его голос эхом отразился от стен.       — У тебя есть три секунды. — как можно более мрачно и холодно сказал Достоевский. Гоголь слишком много себе позволял. Нужно было его приструнить.       К радости темноволосого клоун отцепился. Гоголь поднял руки вверх и отошёл немного в сторону. А как иначе, если тебя могут убить за такое. В буквальном смысле.       По тёмной лестнице они добрались до последнего этажа. Лампочка не работала, поэтому Гоголь сразу же потерял ориентацию в пространстве. Фёдору свет был не нужен, он легко смог с первого раза попасть ключами в скважину и открыть дверь.       — Проходи. — сухо сказал он Николаю. Клоун кивнул, хотя в темноте этого было не видно, и зашёл внутрь.       В маленькой неуютной квартире было так же темно. Единственный свет исходил из окна, за которым горели редкие фонари. При этом здесь было так же холодно, как и снаружи. В этом была ещё одна черта Фёдора. Ему и не нужна была эта квартира, только для того, чтобы отсидеться какое-то время, пережидая непогоду или слежку. Это были две маленькие комнаты — спальня и кухня. Ну или подобие на них. В спальне стоял старый диван и письменный стол со скрипучим стулом. Похожий стол, только побольше стоял на кухне, к нему прилагались две ржавые табуретки. На этом, в принципе, вся мебель и заканчивалась. Кое-где лежал толстый слой пыли. По всей квартире гулял сквозняк из-за окна, которое так и не закрыли в прошлый раз, который был, наверное, месяц назад.       — Апчхи! — Николай громко чихнул и потёр нос, — Что-то мрачно тут у тебя?       Достоевский ничего не ответил, в очередной раз поражаясь глупости клоуна. В самом деле, что он ожидал? Гирлянды и мишуру?       — Федя-я, а можно я…       — Если ты вздумаешь поставить мне тут ёлку, то будешь потом очень долго страдать и жалеть. — могильным голосом произнёс темноволосый. Он, не разувшись, прошёл в квартиру и громко хлопнул дверью, скрывшись в комнате. И, конечно же, он не видел того печального выражения лица, с каким ему вслед смотрел Николай.       Достоевский хотел бы, чтобы это прекратилось. Он бы лучше занялся стратегией на будущий год. Вообще Фёдора было сложно вывести из себя, но у Николая прекрасно получалось. Из-за возни блондина он не мог сосредоточиться. Глава крыс смотрел в стену с облезлыми тёмно-коричневыми обоями перед собой и не мог собраться с мыслями. Чужое присутствие напрягало его. А особенно Гоголя.       Когда Достоевский не выдержал и всё же вышел из своего убежища, его взору предстало то, чего он боялся. На кухне уже появилась мишура, а на столе еда. В основном покупная, но было видно, что Гоголь что-то готовил. А еще этот придурок поставил маленькую ёлочку на подоконник. Фёдору точно следует повырывать ему все волосы.       Самого виновника недоразумения на кухне пока не было. Но уже в следующую секунду клоун появился перед Фёдором.       — Ой! — Николай вздрогнул и чуть не выронил пакет из рук. Блондин не ожидал увидеть начальника, сверлящего его суровым взглядом, — Т-ты пришёл, Федя. Здорово, как раз поможешь!       Достоевский продолжал прожигать его взглядом малиновых глаз. От этого становилось жутко. Гоголь невольно сглотнул. Если Фёдор так смотрит — значит он в настроении убивать. Жестоко убивать.       Однако темноволосый вдруг улыбнулся. Улыбка хоть выглядела дружелюбной, но за ней скрывалась опасность.       — Чудно. — нараспев произнёс Достоевский, на пару секунд прикрыв фиалковые глаза, — С чем тебе помочь?       — Ты за? Ура! — страх никуда не ушёл, но раз у Фёдора появилось настроение, нужно сделать всё возможное, чтобы оно осталось до самого праздника.       — Да, — темноволосый хитро прищурился, — но с одним условием. — он приблизился к Николаю, который находился в лёгком ступоре после последней фразы. Фёдор прикоснулся к его щеке, придвигая лицо клоуна ближе. Вторую руку он завёл ему за спину, нащупывая пальцами тонкую косу. Глава крыс провёл по светлым волосам, а затем поднёс их к лицу, чтобы вздохнуть запах полевой травы, которым всегда пах блондин. Фёдор снял резинку и с удовольствием стал наблюдать, как стремительно краснеет лицо у Николая, пока ему расплетали косу.       — Федя… — пробормотал Гоголь, закрывая лицо руками, — ты же знаешь…       Да, Достоевский знает, что Николай не любит ходить с распущенными волосами. Доходило до того, что даже в ванной он не расплетал косу, а потом оставлял мокрые следы по всему штабу. Проблему удалось решить только когда Фёдор согласился принимать ванну вместе.       — А мне нравится. — с улыбкой сказал Достоевский, оставляя на светлых прядях лёгкий поцелуй. Обычно он был скуп на ласки, но Гоголь был слишком милым с такой причёской, хоть и не любил её. Как-то Фёдор предложил остричь волосы, но Николай наотрез отказался, гордо взмахнул косой и щёлкнул ей темноволосого по носу.       — Так ты поможешь? — с надеждой спросил Гоголь.       — Да. — вздохнул Фёдор. Его тут же стиснули в объятьях, да так, что дышать стало трудно       — Ура! — Гоголь засиял как маленький ребёнок, которому купили игрушку, которую он давно хотел, — Я знаю, чем мы займёмся.       Николай заставил Достоевского готовить пряники. Мол традиция, без этого никак и «да тебе точно понравится». В первые секунды Гоголя хотелось убить. Чтобы сам Демон-Достоевский, гроза преступного мира, гений во всём, что касается убийств и стратегий готовил пряники на новый год. Чем только этот клоун думает?       Фёдор ожидал кошмара, но ему удалось избежать работы, свалив всё на блондина. И Гоголь это даже не заметил, ну или не подавал виду, чтобы его не разозлить. Хотя скорее первое. Хоть Николай и подавал иногда признаки умного человека, Достоевский сомневался в его адекватности большую часть времени.       Николай разложил всё, что у них получилось на столе. Достоевский изначально не верил в успех, однако клоун, оказывается, превосходно готовил. Весьма странно, учитывая, что однажды этот придурок сжёг целый отдел архива с ценными книгами. Но, благодаря паранойи Фёдора, уже давно были сделаны копии, которыми удалось заменить оригиналы.       Время приближалось к полуночи. У соседей играло радио, а из-за тишины слышно его было и в квартире на последнем этаже. На улице иногда раздавались салюты. Каждый раз Николай подскакивал с места и тут же бежал к окну посмотреть на них.       — Уже почти двенадцать! Уже почти новый год! — клоун прыгал по кухне, словно маленький ребёнок, чем опять же раздражал.       — Ты можешь хотя бы пять минут не мельтешить перед глазами.       — А что мне за это будет?       — Я тебя не убью.       — Дурак. — обиженно пробубнил Гоголь и сел рядом, надувшись и сложив руки на груди, — Почему ты не хочешь праздновать?       — Это глупо. — хмуро ответил Достоевский.       — Мог бы попробовать первый раз в жизни.       Фёдор перевёл взгляд на блондина и усмехнулся.       — С чего ты решил, что это первый праздник.       — Я знаю это. — серьёзно ответил Гоголь, положив голову на стол. Он не видел, каким холодным взглядом прожигал его Достоевский в этот момент, — Когда ты уже поймёшь — ты слишком много работаешь. Хватит уже доказывать им, что ты можешь сделать больше.        От Фёдора уже буквально исходила злая аура. Николай развернулся и поднял на него голубые глаза. В них, как всегда, не было ни намёка на страх. Только несвойственная ему серьёзность.       — Твоя ушанка…       — Дело не в ней. Не в прошлом и не в моём отношении к людям.       Николай выпрямился и с грустью посмотрел на Достоевского. В следующую секунду он обнял темноволосого, так тепло и искренне, что даже у Фёдора что-то затрепетало в груди.       — Глупый, глупый Федя. — Гоголь начал гладить его по волосам, — Мы все знаем, что ты сильный. Можешь расслабиться. Хотя бы сегодня.       Достоевский молчал. Они просидели так в тишине ещё долго. Фёдор как всегда был холодный, бледный, словно больной. Только лишь его вид уже вызывал в Гоголе желание спасти, оберегать, любить. Николай даже не понял, как это произошло, но он буквально с первых дней знакомства загорелся желанием помочь этому человеку. Он полюбил его. Но Достоевский закрывался от всех, не хотел подпускать близко даже самых верных подчинённых. Николай знал, поэтому не спешил. Ведь даже самый опасный злодей был когда-то маленьким ребёнком с большими испуганными глазами. И так бывает, что этот мальчик остаётся где-то глубоко внутри и не даёт спокойно жить дальше.       Когда Фёдор отцепил от себя блондина, время уже приближалось к двенадцати. Достоевский нисколько не переменился в лице, оставаясь таким же равнодушным. Гоголь расстроился. Он надеялся сделать этот праздник первым и самым лучшим в жизни Фёдора, чтобы тот наконец вылез из своей постоянной задумчивости. Но у него не получилось.       Из соседней квартиры доносился чей-то громкий и размеренный голос. Смех и музыка почему-то стихли.       — Николай. — вдруг раздалось над самым ухом. Блондин, не ожидавший, что его позовут, развернулся и тут же встретился своими губами с шершавыми и сухими губами Достоевского.       Казалось, что время застыло на этом моменте. Из открытого окна доносился бой часов, но Гоголь почти не слышал его, словно звук проходил сквозь толщу воды. Николай широко распахнутыми глазами смотрел на лицо Фёдора напротив: на закрытые веки, аккуратные брови, на чёрные пряди волос, которые выбивались их-под ушанки.       После того как Достоевский отстранился, осознание происходящего пришло к Гоголю не сразу. Только спустя пару секунд он смог слышать радостные крики людей на улице. Блондин мотнул головой и заметил на себе лукавый взгляд фиолетовых глаз. Фёдор с любопытством рассматривал его, улыбаясь уже не злой и холодной, а более живой улыбкой.       — Ты ведь этого хотел? — спросил он, продолжая улыбаться.       Гоголь ещё пару секунд хлопал ресницами и не понимал что происходит, хотя щеки уже покрылись лёгким румянцем. Губы сами растянулись в счастливой улыбке, и Николай налетел на темноволосого с объятьями.       — Я люблю тебя! — они оба свалились на пол, но блондина это совсем не волновало. Он продолжал обнимать Фёдора, глупо улыбаясь и смеясь, — Я люблю тебя, Дост-кун!       — Что? Что ещё за имя? — Фёдор слегка приподнялся и посмотрел на Николая, пытаясь скрыть свою лёгкую улыбку.       — Ну как. Ты же сам говорил, что в этом году мы летим в Японию. Значит и называть тебя нужно соответствующе! — хихикнул Гоголь.       — Когда ты уже станешь серьёзным? — вздохнул Фёдор, прежде чем они снова слились в поцелуе, уже более глубоком. Именно из-за этой местами детской простоты и открытости Гоголь так бесил его. Именно за эту простоту и открытость Достоевский его и любил.