Они действительно становятся стеклянными...

Знаете, наверное, я была ужасным ребёнком. Хотя не знаю точно. Вроде бы, была послушной. Почти всегда делала то, что меня попросят. Но при всём при этом в школе я вела себя отвратительно. Отвратительно двулично. С детства меня считали боевой, девочки просили защитить от мальчиков. И мне льстило это внимание. Льстило так сильно, что скоро я начала чувствовать себя чуть ли не предводителем. Чуть ли не зверем. Была у меня одна одноклассница, которую никто не любил. Возможно, я была одной из причин этого и много другого. А может, я много на себя беру. Она была из неблагополучной семьи. Возможно, она видела своих родителей трезвыми реже, чем вы празднуете свои дни рождения. Не знаю. Знаю только, что она со своей младшей сестрой часто оказывалась в детском доме. Откуда её забирали. Эта девочка была слабой. И я забивала её. Нет, не физически. Морально. Я начинала наезжать на неё… Помните, я говорила, что чувствовала себя зверем? Животные часто бросают друг другу вызов, глядя в глаза. И я так же бросала ей вызов, смеясь от того, что она не могла долго смотреть мне в глаза. Всё это подхватывали остальные одноклассники и издевались дальше над ней уже самостоятельно. Я просто смотрела. Я просто начинала. А может, я слишком много на себя беру… А может, им я не была нужна… Они бы всё делали и сами… К восьмому классу эта девочка перестала ходить в школу. К восьмому классу я уже перестала обращать внимание на людей. Начала отдаляться от них… Для меня они стали просто тенями… Безликими. Я изменилась довольно сильно. Перестала хотеть быть лидером. Поняла, что мне оно было не надо. Оставила своих друзей позади. Перестала общается с одноклассниками, которых считала друзьями. Закрылась в себе. А может, я много на себя беру. И этого никогда не было. Не знаю. Не помню. Всё сложнее ухватиться за свою память. Всё, что я знаю о той девочке, это то, что она уже умерла. Не помню, суицид или предоз. А может, и всё вместе. Но мне всё равно. Это история не о ней. Это история о единственном существе, которое на протяжении шести лет было моим другом. Возможно, я была ужасным ребёнком. Хотя, мне этого никто не говорил. Я так решила сама. Возможно, я ошибаюсь. Но точно знаю, что хозяйкой я была паршивой. Мы купили её в марте, когда я была во втором классе. Ей было всего полтора месяца, когда мы привезли её домой. Мы выбирали между двумя девочками. «У одной из них шикарная голова, но слабый костяк, у другой мощный костяк, но голова не такая роскошная», — сказала нам заводчик. Я сразу сказала маме, что мы возьмём ту, у которой слабый костяк. Мне почему-то стало её жалко. Так или иначе, приехав туда, я хотела уже другую. «Смотри, она играет с молнией на курточке. Ей много не надо для счастья», — сказала я маме, пока девочка с «нероскошной головой и крепким костяком» играла с собачкой на молнии. Мама же возилась с более спокойной девочкой и настояла на ней. Горевала я не долго. Всю дорогу просила поддержать её, завернутую в небольшой плед. Мама ехала на переднем сидении. Я выглядывала с заднего, пытаясь хотя бы разглядеть нашего нового жильца. Я её любила. До сих пор люблю… Но несмотря на это, я иногда вела себя ужасно. Сейчас я ненавижу себя за это… Но время не вернуть назад… Ничего нельзя исправить… Я была маленькой. Не всегда сильной. Но всё равно брала её на руки. А она не была тяжёлой, но всё равно падала из моих рук. А я боялась, что могла ей что-нибудь повредить. И сжимала её ухо, пока она не завизжит, чтобы успокоиться, что голос она не потеряла. Я ненавижу себя за это… Не помню уже, специально или нет делала ей больно. А она всё прощала… Ещё бы… Она же «друг человека»… Любого человека… Но я делала так не часто. Гораздо хуже для меня то, что я ходила с ней гулять не так часто, как должна была. Хотя каждый раз говорила себе, что надо выйти. Что надо сходить столько-то раз. Что я больше так не буду. И так далее. Наверное, я была очень ленивым ребёнком. Я люблю животных… Они единственные, кого я действительно жалею, о ком действительно забочусь. Скорее всего, я люблю их больше, чем людей. Почему я поступала с ней так, я не знаю. Не помню. Я была ужасным ребёнком… Но при этом я очень её любила… Осенью восьмого класса случилось то, чего я никогда не могла предвидеть. Таксы, английские и французские бульдоги и многие другие породы собак, которые имеют непропорциональное строение подвержены этому заболеванию. Их задние лапы на так хорошо развиты, как передние. Но очень часто на них приходится некая нагрузка. В результате могут отказать задние лапы. Моей милой девочке не повезло попасть к нам. Не повезло родиться французским бульдогом. Возможно, если бы мы взяли её «крепкую» сестру, нам бы не пришлось переживать всего этого. Кто знает? Когда мы брали её, у нас были деньги. Много. Мы не нуждались и могли себя обеспечить. Ну, мама могла обеспечить меня, себя и её. Нашу небольшую семью. А потом были кризисы, смена места работы… И её заработок упал. Я понимала это… И не просила лишнего… И всё было более менее хорошо… Пока однажды она не заскулила, когда мы погладил её по спине. Мы не сразу обратились в больницу… Может быть, мы могли бы её спасти… У мамы своё мнение на её счёт, свои грехи перед ней, своя вина. Она до сих пор ненавидит себя за то, что отнесла её гулять не на руках. Что заставила её поднимается по ступенькам, хотя она просто встала перед ними. И не поднималась как раньше. Я помню, как пошла на следующий день в школу. А она подбежала ко мне, чтобы я с ней погуляла. Подбежала на передних лапах, сидя на попе. Она не смогла подняться на задние лапы. Мама уже ушла на работу тогда… Я была одна… И я закричала… Смотрела на неё и кричала… Плакала… Уже тогда я знала, к чему это приведёт. Уже тогда я знала, что не будет счастливого конца. Что у нас не будет выхода. В школе меня пытались успокоить, так как я не смогла сдержаться. Это был первый раз, когда я плакала в школе. Слезы видели мой классный руководитель и одноклассница. Они не могли понять всю серьезность ситуации… Они говорили, что всё будет хорошо. А я понимала, что ничего не будет хорошо… Мы живём не в крупном городе. У нас в близком доступе есть только одна частная ветеринарная клиника и одна государственная. Вторая в приоритет ставит домашний скот. Мы поехали в частную. До сих пор не могу простить себя за это. До сих пор ненавижу эту клинику. Они тянули время… Они тянули деньги… Мы потеряли неделю на анализы и процедуры. Кололи ей физраствор. Лечили, вроде печень. А ей становилось всё хуже. Отказали не только лапы… Она перестала сама ходить в туалет. Однажды утром я проснулась от того, что меня позвала мама. Нарочито спокойно. Она всегда старалась выглядеть спокойнее, чем есть на самом деле. Всё для того, чтобы я не боялась. Чтобы я не впадала в панику. Мама держала её на руках… А весь пол был залит кровью. Мама просто взяла её на руки… И из неё вылилось всё это… Мы поехали в клинику… Ей назначили операцию по удалению матки… Мы потеряли ещё две недели… На заживление… Теперь мы не могли поехать в большой город, потому что её внутренние раны могли не выдержать дороги… А потом мы узнали, что матку ей удалили зря. Чтобы только снять с нас денег… Кровавые деньги… Как только всё зажило, мы поехали в нормальную клинику. Уже в город. Там нам сказали, что время уже потеряно. Что был защемлен нерв. И что он, скорее всего, уже отмер. Что её уже не поставить на ноги. Тем временем мы научились справляться тем, что она не могла сама сходить в туалет. Мама плакала и радовалась одновременно, когда нашла способ. А я понимала, что надежды нет. Что это всё бесполезно. Что всё бессмысленно… Мы не могли долго тянуть её… Но пытались дотянуть её хотя бы до весны… Хотели похоронить её в нормальной земле, а не в замёрзшей. Ведь зимой так сложно кого-то хоронить. Земля почти не поддаётся… Возможно, мы бы сделали это и раньше, если бы не зима. А она? Она всё бегала на двух лапах, волоча за собой задние. Она не понимала. Она была собой. Радостной. Будто ничего не было. Она не знала, что что-то не так. Один раз, когда я вернулась из школы, я обнаружила её у стены, прижатой надувным матрасом, на котором мы тогда спали. Она не могла выбраться, хотя пыталась. Я не знаю, как долго она там просидела. Видимо, она случайно надавила себе на живот. Она была вся мокрая и грязная. Я отмывала её. Мне было противно делать с ней все те процедуры, которые помогали ей ходить в туалет. Хотя «ходить» она и не могла. С мамой был уговор делать это по времени… Иногда я опаздывала с этим. Сейчас даже не верится, что мы прожили с фактическим инвалидом полгода. Полгода всего этого. Полгода пустых надежд, когда её задние ноги откликались на щекотку и щипки после очередного курса процедур. Это было механически. Она ничего не чувствовала. Это было простое сокращение мышц. Как быстро человек решается на убийство? Как быстро он принимает решение лишить кого-то жизни? Мы вынашивали это полгода… Мы оттягивали это полгода… И решились за один день… На следующий день мы уже везли её на усыпление… Я помню, что мы решили это сидя на кухне. Мы смотрели на неё. И мама задала всего несколько вопросов, главный из которых: «Может, пора?». Я согласилась с ней. Наших сил больше не осталось. Мы устали. Пришло время. Мама ушла в комнату. Я закрыла дверь кухни. И прощалась с ней минут пятнадцать. Обнимала её. Плакала. А она будто понимала. Будто знала, что мы решили. Мама почему-то этого не помнит. Возможно, из-за того, что тоже сидела в комнате и плакала. Не знаю. Это было начало июня. Я помню почти все самые важные даты, связанные с ней. 2 февраля и 16 марта 2008, 28 ноября 2009, 6 июня 2014. Я старалась держаться. Мама плакала. Я пыталась быть сильной. Мама была неспособна выйти из машины, чтобы оформить документы на кремацию и усыпление. Всё оформляла я. Не помню, плакала ли я пока занималась этим. Мы даже не могли её похоронить. Нам запретили. Сказали, что это хоронить животных в земле запрещено. Что её можно только кремировать. Лишь когда мы вышли из машины, когда подъехали к ветеринарной клинике, я не сдержалась. На этот раз, это была государственная клиника. Дёшево и сердито. Меня не хотели пускать, так как я плакала. Маму тоже пытались успокоить. «Почему вы решились на усыпление?» — стандартный вопрос. Стандартная процедура. Медсестра поняла нас. Не стала осуждать. И даже похвалила за то, что мы держались полгода. Два укола. Один, чтобы начать, второй, чтобы закончить. «Не переживайте, она дёрнется перед концом. Это сокращение мышц», — сказала медсестра. Я и не думала, что это будет так страшно. Мама держала её на столе. Обнимала. А она будто всё понимала. В её глазах не было осуждения. Она была спокойна. Мне казалось, она даже была благодарна. Не знаю. Наверное, я всё это придумала, чтобы оправдать нас. Человек, который попросил убить и Человек, который убил… Кто из них на самом деле убийца? Тот, для которого эта жертва что-то значит? Или тот, для которого убийство лишь чисто механическое движение? Работа. Возможно, оба. Но на первом гораздо больше вины, чем на втором. С первым уколом она начала расслабляться. Засыпать. Её глаза начали закрываться. Мы с мамой плакали всё это время. Гладили, чтобы она знала, что не одна. Что мы не бросили её. Во время второго укола, её тело действительно судорожно дёрнулось. Её голова запрокинулась. Я стояла рядом. Хотела закричать, но ком стоял в горле. Хотела сказать маме: «Не смотри ей в глаза! Не смотри!» Но мама смотрела прямо в них. Прямо в них. Я хотела кричать. Но могла только смотреть со стороны. На то, как они смотрели друг другу в глаза. Вернее, я смотрела не в глаза мамы. Я смотрела в ЕЁ глаза. Она не смотрела на меня. Она смотрела на маму. Я стояла рядом. Но я видела, как меняются её глаза. Как из них исчезает жизнь. Знаете, а они действительно становятся стеклянными. Пустыми. Неживыми. А после её тело обмякло совсем. Расслабилось. Так её не стало. На кладбище дядя, который отвечал за кремацию, забрал её тело. И не вернул нам ничего. Мама говорит, что в его комнате весь пол был в горах пепла. Она присоединилась к нему. Внесла своим телом небольшой вклад в те горы. Я никогда не говорила маме, что после этого долгое время, иногда даже сейчас, плачу о ней, отвернувшись к стене. Тогда я научилась плакать беззвучно. Не привлекая внимания. Полезная способность. И такая отвратительная. С тех пор мы с мамой ненавидим и не доверяем той частной клинике. Именно там, а не в государственной, она была убита. Убита из-за денег. Они не знали, что делать? Так послали бы нас куда-нибудь в нормальную клинику. А не делали вид, что всё хорошо. Что так и надо. Что они знают, что делают. И лишь потом сказать, да, мы, зря это сделали. Мы ничем не можем вам помочь. Когда через полгода я впервые пришла в ту клинику, я сидела и плакала, вспоминая, как мы ждали, пока нам отдадут её после операции по удалению матки. Как потом выяснилось, здоровой матки и бесполезной операции. Тогда мы думали, что было бы хорошо, если бы она не очнулась от наркоза. Такое бывает. Ведь у французов совсем всё плохо с дыхалкой. А после в квартире стало пугающе тихо. Страшно и тихо. Отвратительно тихо. После этого я заводила животных. Теперь у меня две кошки и французкий бульдог. И наш главный кошмар, что всё повторится. Мы с мамой боимся, когда что-то случается их лапами. Мы не выносим, когда читаем посты про животных, у которых оказали задние лапы. А ещё я страшно боюсь смерти в разных её проявлениях. Смерти своих животных, смерти своих близких… Я даже боюсь потерять какие-нибудь отношения, если обрету их. Ведь это тоже своего рода смерть. Смерть связей… Но я не боюсь своей смерти. Ни ментальной, ни физической… Но я боюсь остаться одна… Оказаться опять в той отвратительной тишине квартиры. Я никому не говорила всего. Лишь в общих чертах. Я устала молчать.