Ты всё поймёшь, это просто Божественный план

— Ты всё поймёшь, это просто Божественный план, — грустная страна поднимает глаза в небо, и спокойные интонации её бегут без оглядки. Пора бы запомнить: бессмысленно спрашивать что-либо у грустной страны. Всё равно ответ у неё всегда один и тот же. Тот, что засунуть бы ей обратно в глотку, чтоб подавилась своей же загадочностью и верой, да никогда больше не слышать бы. Потому что США в рот ебал фразу, которую та произносит из раза в раз. Потому что каждое её объяснение иллюзорно, потому что все слова у неё из вязкого омута и все беседы их, по итогу, сводятся к спорам. Наверное, поэтому на лице Штатов прорва непонимания, ёбанные мегатонны в тротиловом эквиваленте. Искреннее негодование тоже присутствует. Только грустная страна его эмоций не замечает — не хочет, не видит или, может, просто не умеет их различать. Вместо этого она гогочет отчаянным, громким, как вороний грай, голосом и голову запрокидывает в небо. Качает ей, будто жаждет, чтобы стёрся шейный позвонок, а взгляд США скользит по чужому горлу. Кадык у страны острее тысячи ножей. Как же отвратно. Америка отворачивается от этого зрелища в сторону. Ему есть за кем наблюдать, блять. Количество стран, с которыми когда-либо был знаком США, переваливает далеко за двести. Кто-то реально стоит его времени, кто-то давно сгнил в корневище истории, кто-то не ебёт его вовсе — двойного дна нигде нет, и ларчик открывается просто. Штатам всегда хватает пары дней, чтобы определить своё отношение к новоявленному государству. Есть определённые константы, паттерны поведения, так же как есть и те территории, с чьими воплощениями приходится считаться в любом случае. Образцом тому: все ипостаси Великобритании и Франции, Германия и Япония с начала прошлого века и, конечно же, вся династия русских. Но вот в чём дилемма — страна, стоящая перед ним прямо сейчас, отличается от других. Ото всех, кого Америка когда-либо знал, если быть до конца честным. Потому что эта страна — удивительнейшая смесь своего папаши и дедули, в то же время не похожая ни на одного из них ни черта. Всё в ней такое: политика, менталитет, мимика и даже речевые обороты — каждая деталь требует изучения, пристального внимания. В каждой её черте есть неповторимый шарм, что-то, чего никто больше, кроме самого США, не улавливает. Она кажется остальным неотёсанной и опасной, бездушной и злой, но для Штатов все эти страхи — неоправданные глупости. Звериного отчаяния и той самой знаменитой «тоски» в этой стране намного больше. И имени лично для Америки у этой страны нет: потому что не подходит ей оно, не отражает её н-и-х-у-я. Про себя она — безымянное местоимение. Про себя она — ёбанная грустная страна. И грустная страна — единственная, кого не объяснить на пальцах. Потому что она так же, как и сам США, набор комплексов и привычек. Этот мальчик удивительно живой для воспитанника политической арены: он мечет гром и молнии в тех, с кем не согласен, превращает в яд всё то, чем дышал, и вызывает у других за улыбками ужас. Страны шугаются его, будто трёхголового пса, — им непонятно, как вести дела с этакой гидрой, как вообще можно управиться с ней. Но больше всего их беспокоит напряжённое ожидание, ведь никто из них не знает, когда же этому зверю прокричат злополучное «фас». И чем ярче страх скручивается в животах, тем агрессивнее их политика в отношении грустной страны. В их представлении у неё только чёрное и плохое, без права на оправдание и помилование. Моралисты средь стран верещат, а неженки хватаются за сердце — у этого сборища горе от ума и сопротивление наугад. США они уже затрахали, но приходится не закатывать глаза слишком часто. Деловые партнёры как-никак. Хотя он бы с охотой обнял детку, затравленную толпой. Грустная страна ведь такая, каких не бывает. Такими многие пытаются быть, но надолго ли их хватает? Есть определённые правила, традиции, принципы и бла-бла-бла. Никто не хочет этому подчиняться, подгонять себя под стандарты, только вот количество прошедших эти перевоплощения всё равно задавит. Рукопожатие один раз, выпивка в баре один раз, улыбка вне подсчётов — и панибратская могила примет каждого. А в ней удобно, в ней комфортно, потому что с делением на «своих» и «чужих» всегда легче. Всегда можно договориться, даже встать к минуте славы в очередь и по записи. США в этом, правда, не нуждается. Он же тоже исключение из правил, просто по другую сторону толпы. Ту, где ценятся отголоски аскетизма и открытая душа, хоть у него самого ничего из этого и нет. Штаты в их глазах не самый положительный персонаж: роковая сволочь, мутный подонок, странный ребёнок и иноземный бес. Страны считают его испорченным, заносчивым и первым. И к чёрту всё пафосное достоинство, потому что эта характеристика как никогда точно подходит ему, Америка в состоянии это признать. Только принятие никак не означает, что он когда-нибудь пристыдиться. США знает, как работает система, и все святые могут идти нахуй с политической арены. Ведь, когда каждый твой день — схватка за право быть победителем, становится не до чести. Благородство лишает силы, поэтому их общество спускает Штатам многие аморальные действия на тормозах. В руках его не вседозволенность, но близко. А Америка вертится вокруг остальных юлой, тянется к проблемам социума с верхов близь дна, и с этими людьми он на ты. Это совсем легко, пока у него лучшая экономика мира, пока он обещает защитить каждого желающего и пока им самим нужен чей-то контроль. План отлажен, как швейцарские часы: он щеголяет по странам на экзоскелете, не показывает наличие какого бы то ни было сердца и вливает в чужие уста огненные речи. К тому же, делает то, чего никто больше не может в силу законов системы. Потому что любая страна даже при сильном желании не сумеет хотя бы приблизиться к его положению. Он ведь противовес. Социально необходимое зло. И это означает не только всеобщую лояльность, это означает, что наяву у них — ебучая резня. США же, считай, каждый чёртов день надевает суперкостюм, налепливает на лицо улыбки две-три-четыре, чтобы сияло ярче, и идёт спасать мир от ядерной войны. В голове у него саркофаги талантов, которые как раз и являются платой за собственное влияние. Задачи, ненавязчиво разъяснённые ему, банальны: технический прогресс, политическое покровительство, экономический рост, — да и в целом выгода-выгода-выгода. А Штатам уже за двести, и ничего из вышеперечисленного чувств в нём не вызывает. Только вот есть ещё одно бремя, которое, признаться, жутко его веселит одним фактом своего существования. Все говорят об этом, все чего-то ждут, наблюдают за этим с лёгким страхом и перевешивающим интересом, тогда как Америке хочется рассмеяться всем зрителям в ебало. Нашлись, блять, любители статусов. И тем не менее, грустная страна нарекается ими «мировым агрессором», а значит, в списке целей у США возникает новый пункт. Сдерживать аппетиты грустной страны надо же. По-хорошему, это просто пиздец. По-плохому, он умывает руки. Участвовать во всеобщем развлечении всё равно не для него. Если говорить на чистоту, ничего, кроме тотального первенства, Штаты и не интересует. Вчерашние мечты сегодня кажутся посредственными, и от скуки он давно уже не бежит. Примеряется с ней, точно с давней подругой. Эдакая смерть со вкусом. Тем более, уж Америка-то прекрасно осведомлён о том, что бездна в его доме зажуёт и забудет. Заживо проглотит любого другого, кто попытается с ней сладить, и выплюнет лишь на утро. Поэтому не дивится тому, как остальные делают всё, только бы не потухнуть. Политика при их отчаянии превращается в парад интриг и расследований, в котором нет ни правил, ни ограничений. Они сталкиваются друг с другом, как винтики огромного универсального механизма, и никто из них не помнит, кто для чего необходим. Их коллективное бессознательное буйно и одичало, произвольно и непредсказуемо. Оно не пугает США, потому что он осознает все их причины не хуже собственных, но без здравых опасений здесь не обходится. Главное, чтоб его не тормошили, остальное — по усмотрению. Правда, ещё жаль, что сфера их интересов сходится на грустной стране крестом. Хотя следить за ней пристальней, чем за остальными странами, не следовало бы. У европейцев ведь самих счастье бесконечной поруки и — Штаты в те игры давно наигрался, — кровавая бойня на свежей могиле. Формально их парадигма кажется идеалом гуманистических идей, но дело как раз в том, что именно «формально». Сколько бы времени не проходило, Америка изменений не наблюдал: страны бросали своих людей на убой лишь по минутной прихоти, хотя все жертвы, ссоры, завоевания и надежды ни к чему не приводили. Разве что окрашивали полотно истории в полутона, полужизнь и полусмерть. Впрочем, с основной функцией забавы ради забав справлялись — скрашивать жизнь вековых сук выходило замечательно. Чем только не пожертвуешь, лишь бы избежать пустоты. А грустная страна эти страхи презирала чуть ли не громче США, но была с ними где-то рядом, по соседству. И удивительно, как общие переживания стали поводом для травли. У них же там целая семья, советы и союзы, общество пустых голов, среди которых всё решает холодный расчёт и злоба. Может, поэтому этот паренёк не приходится им по вкусу. Слишком прямой и прыткий, слишком устойчивый и непримиримый. Да просто «слишком». С такими договоры не заключают, отношений не ведут. Таких сажают на санкционные цепи, исключают отовсюду и топчут. Он ведь смотрит на остальные страны глазами-ледышками, и не тает у него взгляд, не т-а-е-т. А они за мёртвым мельтешением зрачков не следят, им незачем, потому что грустная страна и так поделиться с ними всеми своими намерениями и достижениями. Ведь говорить всё в лоб — её главный козырь. Никаких ножей в спину, никаких предательств: исключительно открытая ненависть, преподнесённая тебе прямо на блюде. Очевидней некуда. Только страны всё равно тупой честности не понимают, не принимают. Впрочем, сами-то они разучились озвучивать то, что у них на уме, ещё в прошлой жизни. Ложь — не спасает, правда — не губит. Кто бы, правда, знал: страны же в своей системе уверены, как фанатики в собственной вере. К тому же, им, пока это работает, проще ничего не трогать. И к одинокому сожалению Америки, грустная страна «их прелесть» задевает н-а-м-е-р-е-н-н-о. Ситуацию усугубляет и то, что европейцы хуже самых заплесневелых консерваторов, хуже любой другой толпы. Слюни у них от возмущения брызжут рекой, и это общество, хочешь не хочешь, растворяет в себе. США и слышать не надо, чтобы понять, чего они хотят: ясное дело, что хлеба и зрелищ, крови и свежевырванного территориального мяса. А значит, грустная страна должна исчезнуть, прощайтесь. Только как? Как можно? Штаты же настолько много с ней связывает, что это становится капканом, из которого не выбраться, не проснуться. Там, на задворках сознания, чёртова смерть, потому что грустная страна в детстве на США смотрела глазками ёбанного оленёнка Бемби. У неё всё, как у всех в СССР, было: она прятала от отца импортные жвачки, повязывала на шею тоненькую красный пионерский галстук и на портреты вождей-тиранов в папином кабинете поглядывала с уважением. Росла бок о бок с коммунистической пропагандой, но телевизор и газеты втайне не любила. Считала, что главная проблема Советов не в Западе — в людях, у которых вместо сердца партбилет, а в квартирах всегда растасканное по углам золото профсоюзов. Правда, отцу о своих выводах она, конечно, не говорила. И ведь грустная страна с первого мига знала своих врагов в лицо. Ни о вере, ни об Америке в их доме нельзя было даже заикаться. После этого так получить было можно, что уж проще было помалкивать и папины пламенные речи просто мимо ушей пропускать. Хотя они в любом случае грустную страну задевали: «Америка — зло», «Европа — зло», «религия — зло» да весь мир на их территории зуб точит. Может, и да. Может, так оно и было. Но грустная страна в самом начале над постепенным развалом СССР только злорадно глумилась да в знак ненависти к отцовской идеологии ходила покупать Колу в новенький Макдоналдс. Грустная страна, вообще-то, раньше на американской культуре была помешана. Железный занавес к концу XX века рвался лоскутами, и мало чего с этим Союз мог поделать. Государство рушилось, а его собственные люди тянулись к заморским штучкам охотно и радостно. Он отчаянно пытался понять, как же этот неизбежный крах предотвратить, как же сохранить свою самобытность и экономику, но разве возможно это было? Если сын его старший, наследник главный, настолько слепо радовался всему иностранному? Выхода не было: его отпрыска страна со звёздами-бритвами и голливудской улыбочкой совсем не пугала. Наоборот, будто чем больше её грязью у мальчика на глазах поливали, тем яростнее тот плевал на советские устои. И вправду, попробуй поладь с маленькой тварью. Грустная страна под гнётом тирании нашла себе кумира не по статусу. А было время, что она и вовсе вздыхала по Америке благоговейно. Даже фотографии из газет аккуратненько вырезала с лицом этим трёхцветным — и складывала под диван в фанерном чемоданчике, для сохранности. Надо было ещё тогда СССР обеспокоиться. Обрубить чужие увлечения на корню. Но он, хоть и держал детей своих в ежовых рукавицах, несильно успевал ими интересоваться. И вот результат. Его собственное дитя искренне веселилось, наблюдая, как разрастались трещины, чёрное дыхание смерти, по его телу. Правда, радовалась скорой кончине отца грустная страна ровно до тех пор, пока на горизонте для неё не замаячили дефолт и кризис. Здесь уж резко стало не до насмешек. Паренёк вдруг остался один со свободой под жабрами и раскуроченным подчистую госаппаратом. Мальчишка был юн и глуп: он не осознавал всех последствий, не знал, что может случиться после распада столь большого государства. А когда он в панике схватился за голову, было уже слишком поздно. Брошенный на произвол судьбы, отделённый от братьев и сестёр, которые почему-то неизбежно ассоциировали его с СССР и, соответственно, старались изо всех сил отдалиться, юноша ступил в открытый мир без поддержки за спиной. Чужие страны глядели на него оценивающе, — как-никак главный пасынок Союза — а грустная страна сжимала лацкан наглаженного пиджачка и думала, что не так она себе всё это представляла. Ой-ой, какая неприятность, у грустной страны все планы наебнулись. Никто не кинулся к ней с деловыми предложениями, не помог адаптироваться в коллективе плотоядных гнид и, естественно, не попытался побороть стереотипы в собственной голове. Страны смотрели на всех советских республик, словно на одичалых зверёнышей, но грустной стране доставалось больше всего. Это же она — преемница, она — избранница, она — любимица. По сути, вот тебе, концентрированное зло. Получите, распишитесь нахуй. И ведь страны обрадовались, засияли от подобного подношения: воплощения с безупречным прошлым и безнадёжным завтра уже увидели то, что хотели. Им ведь только бы заметить слабость, тень её, хотя бы отголосок — сразу мёртвой хваткой вцепятся. И грустная страна для их политических игрищ подходила идеально: собравшая себя Мантикорой по карте, юная и пылающая, она сделала непозволительное. Осмотрела своих братьев и сестёр, зацепилась за их быстро нашедшихся собеседников и тихо вздохнула. А потом, словно этого было мало, встретилась взглядом с Америкой, замерла на миг и улыбнулась ему. Застенчиво, и-с-к-р-е-н-н-е. У США аж извечный оскал с лица схлынул. Даже не глядя, он мог почувствовать, каким омерзительнейшим образом оживились самые внимательные из стран. Может, они и выражали каждым своим движением угрозы наподобие «не дай бог, ты что-нибудь выкинешь, сучий выродок», но, на самом деле, именно этого и ждали. Точнее, исключительно этого. К Советам в их обществе относились по-разному, да и любовь к нему была скорее исключением из всеобщей ненависти, чем правилом, но втайне многие надеялись на его долгую жизнь. Потому что с ним не удавалось соскучиться. Потому что он их развлекал. И от республик ожидали не меньшего: для их серпентария они должны были стать достойной или хотя бы сносной заменой своего папаши. Впоследствии Штаты сказал бы, что мальчишка перед ним все ожидания превзошёл. Даже более чем. Но тогда он только наблюдал за грустной страной с маловыраженным сочувствием и пытался всем своим видом показать ей, насколько та оплошала. Ведь заинтересованные взгляды, очевидно, прошли мимо грустной страны, слишком уж она была увлечена знакомыми лицами. Её можно было понять: неизвестные, настороженно настроенные люди доверия не внушали. Желания общаться наверняка тоже. И всё-таки зря грустная страна с таким растерянным лицом озиралась на родственников. США знал, что отношения между бывшими республиками оставляли желать лучшего, хоть открытых претензий ни у кого ни к кому не имелось. Правда, ещё он понимал, что постсоветские детишки, может, и тихие, как мышки, но не верные, как псы. Конечно, они всё детство считали себя семьёй, думали, что политика несильно изменит их отношений и были уверены, что тёплая связь останется с ними навсегда. Но, как оказалось после смерти отца, они любили друг друга до первого стола переговоров. Для Америки подобная ситуация была ожидаемой — опыт показывал, что, когда речь заходит о личных интересах, никакое родство веса не имеет. Только, видимо, грустная страна этого не знала. Потому что первое время, разбираясь с оставленными в наследство разрушениями, она довольно много ориентировалась именно на внешние взаимодействия. Уроки политологии, экономики и военного ремесла ни в какое сравнение не шли с её реальным положением дел. Что удивительно, сам парнишка крепко стоял на ногах, это пол был шаток. Прошлое тянуло на себя контрактами и территориальными сколками, настоящее — распадающимся обществом и рэкетом с коррупцией, будущее — бесперспективностью и своим отсутствием. Конечно, грустная страна разрывалась для каждого направления, как могла. Штаты ей даже помогал по мере сил. Сначала тонны бесплатного продовольствия и льготные кредиты на закупку зерна, потом «Операция Provide Hope», а после «Акт о поддержке свободы» и относительная дружелюбность намерений. И мальчишка перед ним тут же рассыпался в мягких благодарностях, пока США в очередной раз передёргивало. Чужой свет испепелял. Кажется, невозможно было быть агрессивным, немыслимо было грубить в ответ. Хотелось лишь солнечно улыбнуться и усадить детку к себе на колени. Но то, что должно было случиться с этой страной в планах, останавливало. Всё-таки зависимость от социума хуже, чем любая другая, и она обязательно бы отразилась на ней. Особенно, с их обществом. Так, в общем-то, и вышло. С каждым годом было всё хуже: к абсолютной безымянности всё ближе, от желаемых результатов всё дальше. Потому что каждый союзник в любом случае хранил кэш в долларах, потому что выгодные контракты обычно заключались с кем угодно, но не с ней. К тому же, вокруг стран всегда были толпы жадных людей с амбициями размером в несколько солнц, и с ними грустной стране пришлось столкнуться в первую очередь. А те взяли её в оборот, как дилер подростка, и быстро направили государственную власть в нужное им русло. Америка таких личностей недолюбливал: он видел шлейф от глупости этих типов за милю, раздражённо кривился на их горделивые ухмылочки, — и не делал совершенно ничего. Политика не позволяла ему любить даже себя самого, что уж говорить о симпатии к юным острозубым странам? Штаты и без того проявлял слишком много внимания к грустной стране, привлекая ненужный, опасный интерес. А ведь он желал сберечь её от чужих развлечений как можно дольше — выжидать времени не было. Только вместо всего США держал её ладонь и не чувствовал ничего. Потому что нельзя. Потому что бессмысленно. Наверное, грустной стране он казался бездушным. По крайней мере, их отношения указывали именно на это: разговоры, где она расскажет о себе, а он тактично промолчит. Или, например, тяжёлое отмахивание на все расспросы о других странах. Да буквально всё. Возможно, попытка усидеть на двух стульях была не самым удачным его решением, возможно, это был совсем не выход, но точно как вариант. Ведь страна перед ним — без пяти минут пепел. В конце концов, из них двоих выжил бы «ваш прекрасный мир». Так что Америка просто продолжал делать то, что делал. Правда, грустная страна, в отличие от него, не бездействовала. Она всё пыталась объясниться с ним, понять его. Даже тратила время, чтобы его поменять. И смеялась, смеялась в лицо фортуне, хоть и была плохим комедиантом. Иногда Штатам в ответ на её жалостливые, непонимающие взгляды так и хотелось прокричать: «Да, детка, делаю вид. Да, мой дом облит кровью, красная точка прицела для меня, как бинди на лбу, а назначение — рандом. Не по нраву тебе? Можешь съёбывать!». Не говорил. Сил вдруг не находилось, стоило взглянуть на чужие глаза под толщей льда. Поэтому он лишь адаптировал себя, как и все его друзья. А потом к нему подошли с мягким намёком на то, что пора бы с этим уже заканчивать. Его свита не рисковала лицом — не собиралась давать и ему. В жизни США же вообще другой был, хоть и врос в свой костюм н-а-м-е-р-т-в-о. Правда, раскрывать данный факт остальным было не к чему: значит, настало время взять себя в руки, собрать отработанный образ обратно и, наконец, отстраниться от «мальчика, обречённого на провал». Ведь тот восторгается песочными загадками, слишком много дерзит взрослым и часто оставляет свою голову в беде. С таким же ничего не выйдет, такого же загрызут в два счёта, «ну ты же и сам знаешь, Америка, быть в его обществе неразумно». В действительности Штаты приятельские советы не ебали, но он и сам прекрасно понимал, что дело пахнет палёным. А грустная страна об этом не подозревала даже. С её-то стороны всё было совсем иначе. Прямо перед ней мир рвал молодняку глотки, показывал себя во всей красе, и спасения от этого не находилось. Но ей повезло, с ней США рядом был: губы растягивал в форменном богохульстве и причин своих поступков не называл. Похоже, считал это проявлением вежливости. Так оно, может, и было, если б грустная страна не так слепо утыкалась в чужую благосклонность. Прибиться к стране посильнее, заручиться её поддержкой — ведь каждому хотелось бы. А то, что Америке падение мальчишки просто геополитически невыгодно было кого ебёт? Из зиплока с бумагами улыбнётся удача, значит же, Божественный план. И мало ли, что от Штатов ни единого обещания в ответ. Всё равно они все сдохнут во времени. Мало ли, взгляд без искренности намерений, без самих глаз. Главное, стёкла очков сверкают, как лучезарная Дельта, и один голос доводит до трепета пошлого, будто карты с голыми барышнями. Остальное — пусть. Пусть не до мнений и не до комплиментов. Пусть всё самое ясное и чистое в топку. Грустной стране урвать бы просто маленький момент вместе, и большего не надо. И ведь получалось же. С пробами и ошибками, но получалось. А потом Штаты позвал её на встречу и объявил о том, что это конец. И своенравная страна вдруг стала на шаг ближе к грустной. На самом деле, тогда США, точно мессия, принёс странам затравку: «Вот, держите, как и заказывали». Потому что после всего грустная страна оказалась ещё более уязвимой, чем была. Променявшая любовь на шансы выжить, она скалилась на потеху публики лишь отчаянней и громче. Выбрав себе отдельный от мило-ядовитого сборища путь, грустная страна придерживается его и по сей день: глумится в ответ на оскорбления уже без ожидания милости, бьётся за правую для себя идею, хоть, увы, фарфором блюдцем, и закрытый рот её не допускает ни сомнений, ни кислород. Она обаятельна, как труп, на любителя, как мир, но почему-то удивительнейшим образом удерживает свои позиции на месте уже как тридцать лет. При том, что преисполненные энтузиазмом европейцы в покое её не оставляют, кажется, ни на секунду. Слишком уж велико веселье. Ведь грустная страна реагирует на л-ю-б-у-ю их провокацию. Причём, зрелищно так, с размахом. У неё с собой набор юного экономиста и все ответы к тайнам вселенной — по крайней мере, именно такое создаётся впечатление. Она запрыгивает на те же грабли, что и её отец, но также умудряется собрать «всё самое лучшее» и от остальных предков. Милитаризм, вертикаль власти, народ без народа, особый путь, семейные ценности, скрепы и церковь — государство, построенное ею, взаправду выглядит химерой, и она вынуждена им гордиться. Страшнее всего для Америки то, что грустная страна выглядит так, словно действительно верит в это. Хоть у неё в конституции чёрным по белому, чёткой вязью печатных букв и написано «светское государство», её, кажется, статус совсем не волнует. Она добавляет одно-единственное упоминание ёбанного бога и затягивает постулаты ещё сильней. Странное состояние: неприятие вроде как заложено в дух семьи, но здесь, в отличие от других сфер, она вроде бы выросла из традиций. Подчинённый ей РПЦ поправляет рясу с выражением лица крайне довольным — идёт бок о бок с вооружением за новой долей госбюджета без ропота. С улыбкой даже. И веры в сердце у грустной страны много: именно той истинной, что пронизывает тебя одинокими вечерами, когда небо чуть ближе потолка, а сложенные в молитве ладони просят и не за себя. Правда, толку от её прошений никакого. Жить за пазухой у Христа не выходит, и великомученики не попадают в рай. А США принимает похуизм, как буддизм, и веры в нём так же, как и ему самому, нет ни капли. У него-то всё по-старому: он презрительно капает в мир желчью с высоты птичьего полёта, и каждое его слово выделено курсивом. Краски серые, деньги чёрные, глазки красные, люди белые — Америка широко зевает, когда заключает очередную сделку на миллион долларов. Ему отвратно наблюдать за тем, в кого страны превратили его милого мальчика, отвратно быть к этому причастным, но не иметь к этому ни малейшего отношения не получается. Он же тот самый противовес. Социально необходимое зло, мать его. Все проклятые суки виснут на его душе в поисках поддержки: США избавиться от них и не пытается, но знает, что их даже серной кислотой не отодрать. Приспособленчество, заискивание и раболепие — форма выживания, которую он рьяно презирает всем своим прогнившим сердцем. Нет ничего ужасней лицемеров и зубоскалов, нет ничего ужасней льстецов и лгунов. Правда, в его окружении таких — каждый первый. И все они прячутся за его спину после того, как раззадорили, вдоволь надразнили местного трёхголового пса. Будто Америка грудью кинется их защищать. Ничего не хочется, ничего не можется — вот какое состояние настигает его каждый божий день. Всё, что раньше цепляло, отныне неудивительно, и это почти клиническое: только на его работу это никак не влияет. Штаты как обычно препарирует мёртвую, не подававшую до этого надежд отрасль и успевает за день всё задуманное, как грёбаный Черчилль. США спит три часа в неделю, и, знаете, условное бессмертие действительно даёт свои преимущества, потому что без него он вряд ли смог бы воскрешаться чаще, чем чёртов Иисус. Хотя при том, насколько разные их пути, сравнение странное. Он, скорее, ёбанный Кенни МакКормик от мира политики. Потому что отпуск у него — разве что смерть. И он тянется, как бабл-гам, занимает собой каждую нишу. А ещё, конечно же, противостоит грустной стране. Хотя бороться там не с чем: трёхголовый пёс только рычит громко, угрожающе и рьяно, на деле же, скулёж ему подходит куда больше. Просто свою слабость грустная страна предпочитает не показывать. Наоборот, кичится своей «сверхдержавностью» изо всех сил, льёт грязь в чужие уши, и обман у неё становится взамен повседневной речи, ведь иначе уже не получается. Стратегия поразительна — она отворачивается от всего мира так же, как её сдохший папаша, но делает это лишь вполоборота. Потому что, хэй, за окном XXI век и глобализация, и ни одна страна на свете теперь не способна производить все товары самостоятельно. А значит, хоть какие-то связи ей всё же нужны. Правда, все ресурсы у неё — внутрь, все приёмы и методы — на себе и для себя. Она сосредоточивается на этом с особым остервенением, обижается на весь мир и закручивает гайки поначалу даже вполне умело. Но США чует настроение: история подсказывает, что там, где начинается «особый путь» и ожесточённое пренебрежение к другим расам, ничего хорошего не случается. Идеологический парадокс — стремление к утопии как никогда близко подводит систему к антиутопии. Без исключений. Прошлое кишит показательными примерами, причём, прошлое совсем не далёкое. Только ебёт это кого-либо? Как бы не так. Столица у грустной страны — город твёрдых убеждений, и речь эта древняя рухлядь совершенно не фильтрует. Сама страна в происходящем участвует ужасающе мало, управление в руки берут её люди и города. Деструктивная и апатичная, она охотно следует их советам, кружит голову сильнейшей самоуверенностью и пропагандой. Клюёт золотое блюдо, когда страны не обрубают её на корню, хотя те лишь в предвкушении ожидают грядущего пиздеца. Штаты от этой ситуации мутит. Слегка. Или, по крайней мере, не сильнее, чем от остального кукольного мирка. Хочется всадить ебалом в стол каждого тупого мудака, но он сдерживается. Ёбанные приличия. Да он, мать вашу, святоша в мире таких животных. Америка, кажется, единственный, кто видит, куда приведёт эта дорожка — все предпосылки для него налицо. Грустная страна тихо дрочит на цензуру. Слова её глав теряют актуальность быстрее, чем скачет фондовый рынок, а обычный люд загребают за фразы тысячелетней давности. Остренький язык ведёт деятелей к петле. Ни слова кривого о строе, ни строчки о недостатках, современных реалиях и последствиях. Всё чисто и ровно, без сучка, без задоринки, ведь они у-ж-е всего добились и всех победили. До счастья же — рукой подать. И да, если никто не умер из-за вашей политической агитации, то значит, система у вас — отстойная. Логика у этой страны примерно такая. По крайней мере, совестью её действия и не пахнут. Грустная страна поощряет веру неофициально и очевидно: её, видимо, с детства поливали водичкой святой, вот и выросла ебучим растением. Эдакая мелкая колючка, которая умещается между крайних восприятий. Государства, подобные ей, по большей части тонут в революциях, митингах и демонстрациях, но пыл её народа затухает почти мгновенно. «Выветрится, образуется», «выстоим и переживём» — они по уши в дерьме, и всё равно сидят-осознают все, сука, п-р-е-л-е-с-т-и тоски. Потому что с принятием приходит феноменальная слепота: нет проблеска в уме, нет здравой оценки шансов, просто инстинкт. Всё, что остаётся, закрыть свой ебальник и дать волю панике. Воля и простор всё равно же их тема. Грустная страна — ведь самая большая страна в мире, только уровень жизни населения у неё по сравнению с площадью несоизмерим. Её люди — отражение своих пороков, зашуганные и злые, вечно лезут на ножи. Всё, лишь бы убиться без памяти, лишь бы одни на толпу. Во многом похожие на собственную страну, они есть лучший продукт их экосистемы. И страна у них, хоть и заливается соловьём в ответ на каждую брошенную ей фразу, апатично нема. Она всегда такая. Она — пассивная. Поэтому её чертовски часто приходится призывать к ответственности. Правда, спрашивать с неё нечего. У грустной страны же родственников больше десятка. Только врагов среди них приблизительно столько же. А она разругивается с каждым в пух и прах, в лёгкую развёртывает информационную войну, потому что они знают, как жить, угодив всем. Эти люди ей не всерьёз, они для неё сволочи и подонки, и, естественно, грустная страна никогда не признает, что в их отношении переборщила. Ей кажется, что все они за одно с США, а самому Америке чужие родственнички и даром не сдались — он в состоянии заменить всю её семью уродов сам. Только вот ему поебать. У Штатов на «лунных» часах за почти миллион долларов циферблат, похоже, больше двадцати четырёх часов. Потому что, как иначе можно совмещать роль экономического лидера и должность вселенского зла, грустной стране невдомёк. Он же невозможен просто: сверкающий чудак, кислотный спекулянт и бомж, обмотанный модной ветошью. Для могущественной страны в Америке слишком дохуя эпатажа и инфантильности, правда, вся эта смехотворная праздность ни разу ему не вредила. Сильнейшая экономика мира сопрягается с чудом не лопнувшим госдолгом и похуизмом небывалых масштабов. Но такая уж у США прерогатива: любую новость по его просьбе можно отозвать, политическое сотрудничество быстро становится вопросом цены, и в его валюту верят на слово. Даже Грета Тунберг Америке не помеха, он вырубает джунгли без какого-либо чувства вины. И каждое его действие — показательно и бездушно. Каждое действие — эффективно, продуманно и выгодно. В нём нет ни капли ненужных эмоций, мелких связей и бессмысленных слов. Одиночество, как стимул образа, превращается в малозначительную привычку. Он не горит и не горюет, только следует ветру, за которым приходят перемены. Может, ему и есть о чём жалеть, может, именно поведение и сведёт его в могилу, но пока что он не жалеет ни о чём в своей жизни. В этом-то и заключается вся его опасность: среди пожирателей вселенных и галактик он — самых чудовищный, чёрт бы его побрал. Без принципов и глаз США скалится ёбанным мегалодоном, и зубы его сверкают грилзами, инкрустированными бриллиантами, как из фольги и из платины. У грустной страны от этой искусственной радости внутренности превращаются в фарш. Желчь бьётся о стенки горла, и её, кажется, легко перепутать с хищными бабочками в животе. И грустная страна понимает, что с самого начала не оставила себе ни намёка на присутствие выбора. Ведь то, что было короткой интрижкой для него и первой влюблённостью для неё, неизбежно преобразило их противостояние. Стоило бы ещё в детстве посторониться цепкого обаяния — там ведь пропадали матёрые волки, а грустная страна далеко не из них. Так мало было мучений! На том, как они разбежались в разные стороны, ничего не закончилось. Только если официально. Ведь дальше только хуже, только жёстче: до кровавых дёсен, дефолтов и инфляций. По пьяни, по злости, по мести и с привилегиями, но без хотя бы мгновения нежности. Они вгрызались друг другу в глотки, намертво и злостно, били словами наотмашь до падения курса и низких показателей спроса. А потом сливались воедино чистым безумием, будто не было ни единого фактора, почему не стоило этого делать. Фактора, который смог бы им помешать. Его и нет: между поцелуями на грани боли лишь нефильтрованное бессмертие. То, что рассыпается в столетиях песком и возникает в голове простым пониманием — бессмысленно тратить вечность не на с-в-о-и желания. Именно поэтому они трахаются совсем не фигурально до смерти и трижды пересматривают «На игле». Именно поэтому на бёдрах у грустной страны море фиолетовых бутонов-шипов и ни намёка на принадлежность к кому-либо. Собственничество в их реалиях невозможно, а США может быть гордым где угодно, но только не с ней. С грустной страной любой разговор, спор и миг, как бег через минное поле: ни за что не угадаешь на какой шаг рванёт. И ведь их общение без шанса на безопасность, потому что никакого дальнего боя не предусмотрено, действовать разрешено лишь впритык. Так что Америка вцепляется в тонкую шейку мёртвой хваткой и лижет дерзкие губы с неубиваемым пылом. Пальцы сжимают горло до чёртовой асфиксии, а грустная страна закатывает льдистые глазки и больше не портит своё лицо этим ебучим жалостливым взглядом. Ей так намного краше: её грусть вызывает у Штатов неприязнь и раздражение. Он не переносит те моменты, когда по щекам у неё катятся слёзы, когда она дрожит всем этим поломанным телом и всхлипывает перед ним оглушающе громко. И смотрит ещё просяще, отчаянно, будто США что-то должен-может-обязан, блять, сделать. Чувства, поднимающиеся в груди при виде такой картины, не поддаются определению, но Америка заранее нарекает их «ненавистью». Может, потому и фыркает свысока, кривится прямо в щенячье личико. Бракованная пустышка. Дешёвка и блядь. С этой версией грустной страны видеться не хочется, слишком уж противно и тошно. Только вот он уже рядом с ней каждый грёбаный раз, любой её надрывный приступ: ведь Штаты же — единственный, кому можно показать свою слабость и посредственность. Остальные съедят и не подавятся, а США… а что США-то? Ему эта избранность нахуй не сдалась. Он не поклонник пустой красоты, не ценитель мазохизма и абсолютно точно не лучше других. Даже хуже, потому что Америка залипает на прозрачных каплях, будто умалишённый, свирепеет до нервного тика и говорит. Выдыхает в остренькое ухо: «Ну вот совсем не растрогал», — и вдруг ломается вера, и вдруг ломается суть. Америка видит медленное понимание в лице напротив: будет ли молить о помощи грустная страна бога, раба или весь мир, ничего не изменится. Осталось только устраиваться в очередь, тащить своих друзей — шоу на ближайший век обеспечено. Ведь грустная милашка знает, где её место. Уж другие страны позаботятся о том, чтобы ей его напомнить. Правда, они думают, что Америка в этом им поможет, но Америку их ожидания не ебут. Он встречается с грустной страной, когда и где пожелает, скалится ей на политической арене, точно по заказу, и ставит её перед собой на колени как-нибудь вечерком. Дорогие шмотки украшают грязный пол, пока грустная страна портит Штатам кпдешку. Стоит заметить, что он нисколько не против: есть что-то вкусное в долгих пронзительных взглядах и чужом изгибе колен. Он управляет ей как в первый раз, смотрит во взрослые глаза и усмехается. Эта сука пьёт Бейлис с горла, лишь бы казалось, что весь её стресс, страхи и сомнения убили ещё на испытательном. Грустная страна убеждена, что все вокруг неё плохие и злые, что США, конечно же, повезло больше. Она хочет быть обласканной вниманием и толпой так же, как он, но это нихуя не здорово: когда мечта со злобой смотрит в твою сторону. Когда на тебя обижаются мёртвые страны и петля на шее завязана, как колумбийский галстук. Пока у тебя вся жизнь — ёбанная модель поведения и профессиональные приколы. Без возможности влюбиться, вытерпеть хоть одну женщину дольше вторых суток, потому что она что-то говорит, а ты слышишь только «бла-бла-бла». Потому что твои узкопрофильные заёбы для неё — пустые звуки. Какая тут политика, у них нет и элементарной эрудиции. Каждая просто вешает ценник на себя и надевает платье покороче — Штаты они бесят. Дело не в деньгах или ресурсах: вопрос цены, ну чего он там не видел? В эпоху пропаганд все они — один товар, это давно уже неудивительно. Просто Америка от этого устал, Америка заебался: он хочет льдистые глазки, мировую власть на блюдечке и, пожалуй, серотониновую ванну. Он хочет ласкать милые кости грустной страны, обрисовывать пальцами каждое рёбрышко и вдоволь давиться солёными каплями на её лице. Сцеловывать застарелую печаль, смеяться над её законодательством — вот его современность, вот его, сука, страсть. Кожей к коже, телом к телу, экономикой к экономике. С особым наслаждением, но без тепла, ведь любимые не встречаются. Любимые не расходятся, не грозят ядерным потенциалом. А у них и так всё нормально: раз половинки тянутся к друг другу, значит, это точно не авария. Мало ли, что для других их отношения выглядят как образцовое насилие, причём, неясно, в чью сторону. Да, грустная страна такая молодая, что им не о чем поболтать. И всё же она лучше, чем тысячи женщин до неё. Штатам с ней, кажется, проще: он хватает острый подбородок, чтоб в глаза смотрела, и утолить свой внутренний голод не может. Горькие губы шепчут ему оскорбления, со знанием дела — от чего он в исследовательском восторге, — критикуют его систему и выдыхают совершенно хрипло. Пряжка на кадык почему-то грустную страну усмиряет. А США здорово шутит о Сирии и Афганистане, после чего кусает чужие плечи в кровь. Это, кстати, единственное территориальное мясо, которое его интересует. Стоны грустной страны звучат громче самодельной гранаты, служат средством для розжига и взрываются в голове дешёвым дофамином. Может, их клуб анонимных партнёров недолговечен, зато втрахивать грустную страну в ближайшие поверхности на редкость занимательное удовольствие. И в бездну, в бездну, в бездну всех обиженных на любовь. Дальше, правда, их раскидывает по разным сторонам. Между ними немного пропасть, толпа из глумливых и острозубых людей, и так выходит, что к США они настроены намного снисходительнее, чем к грустной стране. А та даже не пытается заглянуть в эту ядерную воронку. Она просто отгораживается от мира в своей Вавилонской башне, накручивает этажей-теорий до небес и, видимо, думает, что встаёт с Боженькой вровень. Внутри у неё и без тлеющих сигарет один радиоактивный пепел. Потому что в попытках быть неповторимой, самостоятельной и обособленной она растрачивает всю свою индивидуальность. Что-то сыпется из рук бисером, что-то она сама старательно подчищает с полотна истории — лишь бы всё оказалось выглажено и идеально. Ну что ж, перфекционизм убивает. Внутренности скручивает, сжимает, только ведь грустная страна озлоблена с каждым годом всё больше. Страна ненавидит всех ещё яростней, чтобы вспомнить, кто она есть. Плачет горячими клятвами, мечется от Запада к Востоку, не находит себя. Погружается в кризис глубже отметки Кольской скважины, и ей либо в коллекцию чужих побед, либо в ад. Она, затравленная насмешками и преисполненная гордостью, выбирает, конечно же, второе. Получает в соответствии с выбором: любит Америку хоть и за доллар, но продаёт всё равно за цент. Н-е-в-ы-г-о-д-н-о. Смотрит на него синеокая, как частая погибель, пальчиками в полы пиджака вцепляется и старается всё допытаться до правды. До секрета успеха — каким образом ей не потеряться, не упасть в этот политический фарш окончательно. США усмехается, не роняет ни слова и виду не подаёт, что ответа-то у него нет. Он — любимчик фортуны, ему изначально на барабане Сансары выпал сектор «приз». Он оказывается сильнее там, где все страны главные, а значит, там, где никто из них не главный. Никаких закономерностей, правил и схем, только балансирование на грани. Чистейший рандом. Политика, оскорбления и секс перерастают в политику, оскорбления и смерть. А грустной стране всё хуже. Время, как смертельная болезнь, сжирает её: выражение лица тускнеет, растекается бензином и агрессией. Она рявкает на других стран совсем не сдержанно, скалиться в очевидной обороне, но всё, что она говорит им по делу, нихуя не факты. В этом больше самомнения и кичливости, чем правды. И слова, срывающиеся с тонких губ, ей самой даже не принадлежат: там только калька с речей фанатиков и речовки пропаганды, ни капли оригинальности. Но она говорит-говорит-говорит, будто при энном количестве повторений этим проникнутся и остальные. Так верит своим покровителям? Возможно. Ведь когда её тошнит от людей, когда становится никого не жаль, спасение не приходит. Грустной стране же не к кому обратиться — кто-то там жилы рвёт и примеряет костюм, а ей поступать таким образом поздновато. Она — заложник собственных амбиций, ёбанная империя зла. Таким пути назад нет. А она всё ищет, ищет грёбаный отход: так и выходит, что самый близкий враг оказывается единственным, кто в состоянии её понять. И грустная страна знает, что Америка вернётся — неважно, насколько мир вокруг них накренится. Именно поэтому она вешается на него якорем и отталкивает чаще, чем прижимается. Бесит неимоверно. Каждый миг с ней, как запущенный баллистический комплекс, непредсказуем и скор. Только США на её страдания уже не реагирует. Улыбается неизменно, запястье ласкает и отвечает, что грустная страна была прикольней до того, как в него влюбилась. Потому что искренне так считает. Потому что сострадание вряд ли надолго её сдержит. Грустная страна боится за имидж, боится за имя — выполняет то, что прикажут. Звереет до отчаянный мер и громких заявлений. Периодически даже впадает в беспамятство и шёпотом называет их с Штатами встречи любовью, хотя это моветон. Ей, видимо, не сообщали, что настоящая причина либо в гормонах, либо в вирусах, либо в притяжении запретного. Ведь другого объяснения Америка не видит: беспричинные истерики, едкие слова и холодные взгляды начинают его подзаёбывать. Он не любит, когда люди капают ему на мозги, знает себе цену — всё-таки дороже его шкуры только его имя. Грустной стране он, правда, прощает непозволительно много. Та ещё мясорубка. Но что он должен делать, если она просит его помочь сохранить хоть к чему-то и-н-т-е-р-е-с? Если смотрит этими своими льдистыми глазками, и он знает о чём этот взгляд? Похожие препятствия, схожие маршруты, а результат с разницей в жизнь. И нельзя протянуть руку помощи, иначе обоих затянет: увы, может, на смерть шагали они и вместе, но не придут к ней одновременно. Потому что для грустной страны она совсем близко, буквально за поворотом. Или даже у неё самой в руках. Но грустная страна этого не осознаёт. Она давится злобой, паясничает гневно-гневно и хочет разорвать в ответ все их чувства напополам. Оборачивается через плечо — чужие ожидания удержать пытается, только вот гордость на язык давит. И спорит тогда грустная страна, спорит не до компромисса, а до окончательной победы. Жаль, финиша не существует: бездельники умеют лишь оценивать власть или метят в лидеры, а значит, бороться с ними себе дороже. Эдакие ветряные мельницы. Они загоняют её в угол, натягивают ухмылки на хитрые лица для выхода в свет и творят в душе фарс. Делают из постсоветского мальчика трёхголового пса. Забавляются, хохочут, кидают кости — думают, что поводок у них в руках. Каково же их удивление, когда выясняется, что это не так. Ведь грустная страна предаёт родную кровь. Стирает все авторитеты, оставляет парочку из тех, кто с того света, и меняется. Правдой без пульса, стальными тисками и предсмертными конвульсиями прорубает себе путь. Одуряет народ, учится показывать все тридцать два клыка сразу — вместо амбиций у неё груда костей и гости разных величин. Мёртвый ребёнок в ней тянет рукав Америки на себя, заикается всхлипами и воет раненой дворняжкой. Затоптанной надеждой. США больно. Больно в самом деле. За грустную страну, за собственные ожидания, за всю ситуацию до неприятного послевкусия, но исправить происходящее он не в силах. Их «Мы» всё чаще, как у Замятина, и не учитывать политические отношения, наконец, не выходит. Они грызутся всерьёз: грустная страна ставит табу на его имя, а Штаты официально действует в роли противовеса. Санкции, запреты и публичное порицание, конечно же, не работают. У грустной страны внутри пустошь и отчаяние, вечность и пламя — ей все их ограничения до пизды. Она бьёт себя в грудь кулаком, собирает друзей для силы и становится новым милитаристическим символом. Грустная-грустная страна показательно агрессивна: она скалится и поёт о мировом господстве. У неё, как на мясокомбинате, все зарождающиеся чувства на убой. И нет ничего дорогого, нет ничего волнующего — народ, личность и любовь идут в жертву мести. От местных видов развивается катаракта, от новостей тяжело дышать, и единственный просвет чернеет окончательно. Риторика грустной страны пугает, вызывая вместе с неминуемым ужасом восхищение. Так мастерски она приписывает противникам самые тяжкие грехи, так прямо восхваляет каждый свой шаг — замыкает границы в головах напрочь. И, ко всему прочему, совершенно забивает на мораль. Несколько лет твердит, ноет в чужое ухо: «Братик, я боюсь остыть, братик, так боюсь остыть», — а потом, когда этот же родственник смеет её ослушаться, идёт на него в-о-й-н-о-й. И как её земля носит? Пиздец. Или, может быть, Божественный план. США прикрывает глаза и честно открещивается от звонков целых три дня. А потом час блюёт дорогим алкоголем на холодном кафеле после прослушанных сообщений с автоответчика. Сотни душераздирающих видео, тысячи всевозможных фотографий и миллионы обличающих статей — реальность раскидывается перед ним веером, и ему думается, что мир окончательно ебанулся. Это конец, эпитафия, титры без объявлений спонсоров и благодарностей мучителям. Проблема ещё и в том, что действия грустной страны, твою мать, ожидаемы: слишком много предпосылок вело к этому исходу, слишком часто они оказывались на знакомой грани. Теперь же в небе крестики самолётов, в воздухе пули и взрывы, а на бумаге слово, заменяющее определение «бойни». Крым, Донбасс, Луганск — да у мальчика клептомания. Сплошной сюрреализм: сочетания цветов оказываются запрещёнкой, пустота — преступлением, латинская буква — целым политическим высказыванием, — и вести переговоры не имеет смысла. Мягкость, уступки и дипломатия должны сейчас же полететь в мусорку за ненадобностью. Только страны об этом не в курсе. Страны, напуганные и сбитые с толку, до сих пор верят в эффективность постепенного давления, и Штатам хочется рассмеяться им в ебальники. Святая наивность. Америка, кажется, один видит чужую голодную пропасть за рёбрами: ту, что потребует ещё и ещё, ни за что не остановится на достигнутом и утихнет, лишь когда сожрёт весь их жалкий мирок. Грустная страна ведь живой труп, выборная монархия, ёбанный оксюморон. Она вершит самосуд и шлёт блеяние стран нахуй. Брат-то до сих пор живой, дышащий — вот незадача. Хоть за чемоданчиком тянись, всё равно на последствия ей глубоко плевать. Грустная-грустная страна раньше хотела остаться собой, но ради чего? Ей уже не за чем, не за кем и не к чему. Попробуй, идти расскажи ей ради чего — посмотри в ледяное лицо. Слёз всё равно не увидишь, ведь со временем не остаётся никакой эмпатии. Это чувствовать больно — до вывернутых костей, алкогольной интоксикации и тысячи пройденных пешком километров где-то за МКАДом. А вот быть неживой — проще. Ну и что, что раньше грустная страна лишь хотела не потерять себя? После всего нестрашно. Грустная страна больше не грустная. Теперь она — никакая. И ей похуй. А США, когда его извещают об объявлении ядерной войны, лишь устало возводит глаза к потолку. Ёбанный Божественный план. Никакой эмпатии. Ни к себе, ни к противнику. Ну и поебать.