through the tears

Хитоши Шинсо ненавидит зелёный, кудри и веснушки. Изуку Мидория отвратительно небезупречен: огромные глаза цвета тусклого изумруда, вечно спутанные вьющиеся патлы, грязно-коричневые точки, рассыпавшиеся по щекам, носу и доходящие прямо до висков. Изуку Мидория безбожно несовершенен. Любит бормотать себе под нос, грызть колпачок ручки и ломать конечности. Иногда Шинсо задумывается, как вообще кто-то настолько дефектный может спокойно жить, ходить в Юуэй, болтать с друзьями и улыбаться той самой слащавой, до глупого дружелюбной улыбкой. На первом курсе Мидория вызывает вежливый интерес, на втором Шинсо слишком занят тренировками, чтобы обращать на него внимания, а вот в начале третьего курса что-то внезапно идет не по плану. Совершенно не так, как было задумано. Все начинается со слухов. Мерзких, липких сплетен, оставляющих неприятный осадок в душе и горечь на языке. Мол, Изуку Мидория, «да-да, тот самый Деку», абсолютно и бесповоротно влюблен в своего одноклассника Шото Тодороки. Шинсо не верит до последнего, пока болезненная очевидность этого факта буквально не тыкает длиннющим бледным пальцем ему в глаз, заставляя наконец провести причинно-следственную связь между тихими голосами в общей гостиной и странными переглядками в коридорах школы. И все бы ничего, но к началу третьего курса Шинсо уже знает, что веснушек у Изуку ровно двадцать четыре, изумруд его глаз под прямыми лучами солнца отсвечивает нефритом, а вьющиеся темно-зеленые локоны совершенно невозможно выпрямить даже при помощи утюжка и геля для непослушных волос. Эта информация появляется в его голове словно из ниоткуда. По крупицам собирается из подслушанных разговоров, из долгих или коротких проницательных взглядов, из незаметного, столь чуждого для Шинсо сталкерства, которое он горделиво нарекает «природной любознательностью». И плевать, что с самого детства его характеризуют как абсолютно безразличного, отстраненного и незаинтересованного человека. Да что они вообще в этом понимают. Новость о том, что Изуку начинает встречаться с богомерзким Тодороки, больно ударяет под дых, буквально выбивая воздух из легких, но Шинсо посвящает самокопанию лишь один короткий вечер, в попытках вытащить те длинные острые иголки, что каким-то чудом незаметно забрались ему под кожу, а теперь продвигаются по сосудам к сердцу. (Весь вечер и ночь он сидит в своей комнате, смотрит аниме и совершенно не обращает внимания на остывающий попкорн. Или на то, что одна и та же лента — Унесённые призраками — крутится уже в четвертый раз). Хитоши Шинсо ненавидит зелёный, кудри, веснушки и Изуку Мидорию, который почему-то любит Шото Тодороки. Он старается напоминать себе об этом каждый вечер, когда Изуку прокрадывается к нему в комнату, стыдливо присаживается на кровать, закрывает глаза и просит: «Скажи». Одно лишь короткое «скажи» — и Шинсо подчиняется, словно пораженный собственной причудой. Он натягивает маску, слегка откашливается и повторяет единственное «привет». И этого хватает. Каждый вечер словно под копирку: Изуку пронзительно всхлипывает, утыкается лицом в ладони и пытается сделать вид, что «нет-нет, все нормально», пока его тело бьет такая сильная дрожь, что Шинсо всерьез задумывается о покупке обогревателя. Если все нормально, то почему Изуку охватывает такой жуткий озноб?

***

Этот гребаный вечер не исключение. Разве что Изуку сегодня кажется чуть более бледным, чем обычно. Сказывается недостаток солнечного света или витаминов, или, быть может, живого общения — в общем-то, Шинсо плевать, почему Мидория становится похожим лишь на жалкую копию себя. Ведь Хитоши ненавидит его. Так ведь? Изуку садится на кровать чуть тяжелее, чем всегда, и Шинсо переводит взгляд на настенный циферблат: кошачья лапка уверенно показывает шесть, а маленькая мышка на черной стрелке стремится к сорока. Немного опоздал. — Как ты? — дежурно спрашивает Шинсо, делая вид, что ему не все равно. Но на самом деле, ему практически фиолетово. Он ведь ненавидит Изуку. Верно? Мидория машет головой, дергается, словно хочет сбежать из комнаты, но затем глубоко вздыхает, прочищая горло. — Все нормально. Был в больнице, — его голос такой же посеревший, как и его лицо. Все оттенки и тона буквально расползаются по швам, обнажая беззащитное и пустое ни-че-го. — И как? — Хитоши поправляет рукава, кляня себя за разыгравшиеся нервы. Не к месту это, да не ко времени. — Ничего нового. Шансы практически нулевые, органы отказывают. Но еще живой. Шинсо кивает головой и отводит взгляд, находя глазами маску. Искусственные голосовые связки были придуманы для борьбы со злодеями — совмещенные с контролем разума, они отлично подходят для тайных разведывательных операций и групповых сражений. Кто бы знал, что придётся их использовать так. — Скажешь? — неуверенно просит Изуку, вцепляясь пальцами в одеяло. Костяшки белеют, и Шинсо отстраненно надеется, что на покрывале не останется дырок — ниток у него нет. Словно во сне, он встает с кровати, подходит к тумбочке, натягивает маску и задергивает шторы. Шинсо любит полумрак, но сейчас от темноты становится как-то не по себе: холодок бежит по позвоночнику, пуская мурашки по бледной коже и заставляя сильнее кутаться в кофту. Странную тошноту и неприятное напряжение внутри он списывает на усталость. Последние тренировки были довольно… выматывающими. Откашлявшись, Шинсо произносит: — Привет. Голос Шото Тодороки, словно ножом, разрезает тишину, и вся уединенность рушится прямо на глазах. Но ведь Шинсо и до этого понимал: Изуку здесь не ради него. Мидория зажмуривается сильнее, съеживается, словно хочет стать еще меньше, а затем привычно утыкается лицом в ладони. Шинсо совершенно не хочет признавать, что от этого зрелища даже дышать становится тяжелее. Воздух насыщается то ли отчаянием, то ли им просто стоит приоткрыть окно, но, во-первых, не месяц май, а во-вторых, Шинсо кажется, что в таком состоянии Изуку рассыплется от любого, даже едва ощутимого ветерка. И что тогда он скажет Шото Тодороки? «Если тот, конечно, очнется», — с болезненным удовлетворением думает Шинсо, присаживаясь на кровать рядом с Изуку. К темно-зеленым волосам хочется прикоснуться. Пальцы буквально дрожат от нетерпения, безмолвно молят об одном лишь касании, но Шинсо решительно сжимает кулаки и прячет их в карманы. Так будет лучше. Пытаясь вырваться из навязчивого сплетения мыслей, он переводит взгляд на часы. «Мышка» стремительно бежит к нулю, а значит, Изуку сейчас исчезнет. Встанет и, не отрывая ладоней от лица, прокрадется к двери, чтобы пропасть до следующего вечера. Изуку исчезнет. А Шинсо останется. Останется сидеть с этой дурацкой маской на лице, с задернутыми шторами и полным раздраем в душе. В голове тикают секунды до конца этой пытки, и Шинсо блуждает скучающим взглядом по комнате, пока не натыкается на покрасневшие, но все еще такие изумрудные глаза напротив. Изуку горит, и это видно. Воздух в комнате накаляется, и Шинсо откашливается, старательно пытаясь подобрать рациональное объяснение происходящему. «Все идет не по сценарию», — проносится в его голове, когда с губ Изуку срывается: «Скажи ещё раз». Шинсо говорит. Конечно, он говорит: один, два, три раза он повторяет одно и то же, пока просто не перестает вести счёт. От чужого голоса ломит виски, а кулаки приходится стискивать еще сильнее — от греха подальше. Изуку больше не ёжится, больше не дрожит так, словно вот-вот развалится на куски. Расправив плечи и выпрямив спину, он внимательно рассматривает Шинсо, а затем и вовсе придвигается ближе. И тут уже наступает очередь Шинсо дрожать. Изуку слишком близко, и от этого становится больно той несвойственной болью, что Хитоши не раз пытался закопать куда подальше, чтобы она не тревожила его по ночам, вызывая кошмары и заставляя просыпаться в поту. Той болью, которую восхваляют в книгах и стихах, которую двадцать четыре на семь транслируют по телевизору, той, которую Шинсо не хотел и не хочет испытывать. В какой-то момент голос Шото начинает хрипеть, и Шинсо напряженно вскидывает руку к маске. Одного лишь касания хватает, чтобы устройство перестало глючить, а морщинка на лбу Изуку разгладилась. Кажется, Мидория даже улыбается. Наверное, это острый психоз или зачатки шизофрении, но Шинсо плевать. Он ненавидит зелёный, кудри, веснушки, Изуку Мидорию, но готов многое отдать за то, чтобы эта слабая, совершенно неестественная улыбка никогда не покидала губ своего хозяина. Изуку наклоняется — резко, рывком, и Шинсо не успевает отдернуться. Он ничего не чувствует. Совершенно ни-че-го. Поцелуй приходится в маску, и Хитоши лишь удивленно всматривается в столь знакомое, до боли изученное лицо, которое находится так близко, что начинает расплываться. И, кажется, веснушек всё-таки двадцать пять. Изуку не спешит отстраняться, а его прохладные ладони заползают Шинсо под кофту, чтобы найти успокоение на костлявой спине. Кончики пальцев проскальзывают по позвоночнику, и Шинсо понимающе кивает. — Изуку, — выдыхает он, и Мидория тихо всхлипывает, утыкается лицом ему в плечо и шепчет: «ещё-ещё-ещё». И Шинсо подчиняется. Всё так до смешного абсурдно: его причуда покоряет, а он сам смиренно потакает мальчишке со столь ненавистными изумрудными глазами, мягкими кудрями, что щекочут ему сейчас шею, и россыпью веснушек, которая оказывается куда многочисленнее (на целую одну точку!), чем он считал до этого. Поток слез длится целую вечность — кофта сыреет под столь неожиданным напором — и никто не понимает, в какой именно момент он наконец иссякает. Потому что Изуку занят рисованием узоров на чужой спине, а Шинсо пытается понять, когда тот успел забраться ему на колени. Изуку сидит сверху. Буквально вжимается в него горячим телом, едва заметно дрожит и больше не просит «ещё». С его губ срывается лишь тяжелое дыхание и что-то, подозрительно похожее на стоны. Шинсо пытается не думать об этом. Пытается не обращать внимания на чужой член, прижавшийся к его животу. Пытается не позволить встать своему. Жалко проигрывает по всем трём пунктам. Дальше начинается какой-то сюрреализм, и Шинсо старательно убеждает себя, что это всё сон. Безумная реалистичная фантазия, в которой Изуку почему-то расстегивает его штаны, залазит ладонью под бельё и крепко обхватывает так не вовремя вставший член. Шинсо уже готов поверить, что всё это ему снится, что потом он опять проснется с липкой спермой на животе и горящими от стыда щеками, но сквозь шорох и пыхтение доносится отвратительное «ещё», и вся пелена дрёмы спадает, словно по мановению волшебной палочки. Шинсо находит себя в своей комнате, а Изуку — на своих коленях. — Ещё, — требовательно произносит Мидория, и Шинсо горько отмечает, что его глаза опять закрыты. И понимает: эти ласковые касания, эта слабая улыбка на лице и смущенный румянец — это все не для него. Это для бесполезного Шото Тодороки, который лежит в коме уже больше полугода и, кажется, не собирается просыпаться. Для того ненавистного ублюдка, что не смог уберечь себя даже ради Изуку. — Мидория, — динамики послушно искажают голос, и Шинсо взрывается. Он резко дергается, рычит и с силой опрокидывает Изуку спиной на кровать. Потому что, блядь, может. Потому что может кинуть его, словно игрушку, несмотря на то, что Мидория физически куда сильнее его, потому что может стянуть с него нелепые домашние шорты со Всемогущим, потому что, блядь, может сделать всё это, а разноцветный придурок просто лежит в больнице, не в состоянии даже открыть глаза. Изуку не сопротивляется. Его напряженный член сочится смазкой, и Шинсо немедля пробует ее на вкус. Соленая, горькая, противная, но кому какое дело — Хитоши медленно обводит головку языком, заставляя Изуку вскрикнуть и инстинктивно подкинуть бедра вверх. «Нетерпеливый», — думает Шинсо, обхватывая член губами и наконец вбирая его в рот на максимально возможную глубину. «Беззащитный», — Шинсо двигает головой вверх-вниз, вцепляясь пальцами в бледные бедра и оставляя на них ярко-бордовые отпечатки ногтей. «Ненавижу», — Шинсо замирает, когда слышит отчетливое «Шото», но лишь на секунду. Эту долгую, кажущуюся бесконечной секунду он смакует с энтузиазмом настоящего мазохиста, а затем резким движением перекидывает Изуку на живот. Мидория поддается. Мягкий, раскрасневшийся, он тихо стонет и, зажмурившись, утыкается в подушку. «Наверняка, будет пахнуть», — растерянно думает Шинсо, мысленно обещая себе никогда не стирать эту ебаную наволочку. И простынь. И, блядь, одеяло. Несколько мгновений он рассматривает обнаженные ягодицы, раздумывая о чем-то отвлеченном. Например, о том, что у него никогда не было секса с парнями. В принципе, как и с девушками. Или о том, что в ящике тумбочки лежит пачка презервативов, купленных когда-то давно «на всякий случай». До этого момента случай так и не подворачивался, так что остается молиться, чтобы срок годности был в порядке. — Мидория, — выдыхает Шинсо, раздвигая белоснежные ягодицы и едва сдерживая тяжелый вздох. Собственный член болезненно дёргается. Для этого вечера слишком много откровений, и Шинсо не знает, что заводит его больше: то, что Мидория полностью удаляет волосы в паху, или то, что кольцо мышц уже растянуто и с легкостью впускает в себя палец. Два пальца — лишь вопрос времени, и Шинсо пользуется этим временем по полной: он обильно смачивает ладонь слюной, а затем жадно обводит вход, вводя сначала один палец на полную глубину, а затем добавляя к нему второй — по чуть-чуть, очень медленно и аккуратно, заставляя Мидорию зайтись в стонах. Когда Шинсо кажется, что мышцы достаточно разработаны, он разводит пальцы, словно ножницы, и, помедлив, наклоняется. На вкус Изуку как клубника — не разберешь, то ли это аромат его геля для душа, то ли смазки… да и Шинсо, в общем-то, плевать. Он вводит кончик языка вместе с пальцами, и Изуку протестующе кричит, смущенно пытаясь свести ноги и подняться, но Шинсо не позволяет ему: вцепляется свободной рукой в раскрасневшееся бедро и крепко удерживает его на месте. Когда Мидория устает протестовать, а у Шинсо наконец начинает болеть от неудобного положения шея, Хитоши поднимается, вытаскивая пальцы и вскользь вытирая их о простыни. До тумбочки всего два шага, и он преодолевает их практически с первой космической. Хм, может, это его вторая причуда? Вместе со столь своевременным умением нашарить в темноте прямоугольную картонную упаковку и быстрыми движениями вытащить из нее один блистер. Он раскатывает презерватив, пока Мидория неловко елозит бедрами по кровати, пытаясь то ли подняться, то ли отползти, то ли вообще подставиться. О ком он сейчас мечтает, кого представляет на месте Хитоши, думать не хочется. А Шинсо и не думает — лишь подтягивает частично обнаженное тело ближе к себе и осторожно приставляет головку к смазанному слюной входу. «Наверное, будет больно», — мельком думает он, начиная медленно, по миллиметру вставлять напряженный член в жаркое нутро. Но кому, интересно, сейчас больнее? Мидории, который начинает хныкать то ли от нетерпения, то ли от неприятных ощущений? Шинсо, чье сердце, кажется, готово разорваться, когда с обсохших губ срывается очередное «Шото»? Тодороки, который переломанный и полностью искореженный лежит в больничной койке, не догадываясь, чем занимается его парень в попытках спасти умирающий разум? Больно всем, поэтому когда Шинсо наконец полностью входит, он дает Мидории привыкнуть на несколько секунд меньше, чем следовало бы. Пусть это будет маленькая месть за разбитое сердце и, возможно, испорченный вечер. На самом деле, лучший вечер в его жалкой жизни. Первая фрикция идет тяжело, но с каждой последующей становится легче. Он все быстрее и быстрее вбивается в Мидорию, заставляя того вскрикивать и дергаться. Толчок за толчком, и Шинсо, не сдержавшись, вцепляется зубами в бледное плечо, усыпанное чёртовыми веснушками, словно поле — цветами. Он сжимает челюсть сильнее, и Мидория начинает кричать. Возможно, они потревожат соседей. Возможно, Изуку подумает, что он чёртов псих. Шинсо плевать: он резко отстраняется, удовлетворенно рассматривая результат своих трудов — кровавую метку, напоминание об этом вечере, которое, как Хитоши надеется, продержится не одну неделю после. Когда он наконец кончает, изливаясь прямо внутрь Изуку, кажется, что вместе со спермой из него выходит часть души. По-другому сложно объяснить эту странную сосущую пустоту, которая буквально заглатывает его внутренние органы, оставляя вместо них безмятежное ничего. Изуку дергается под ним и отстраняется самостоятельно, сразу же переворачиваясь на спину. Его член весь в сперме, а лицо красное от слез, но Шинсо чувствует, как сердце пропускает удар, когда понимает: Мидория смотрит на него. Пялится своими блядскими зелеными глазами, закусывает потрескавшуюся губу и молчит. И Шинсо смотрит тоже. Потому что, блядь, может. Потому что хочет и может, и пусть кто-нибудь попробует его остановить — он не оставит от этого ублюдка и следа. Один уже и так выведен из строя. Опомнившись, Изуку резко соскакивает с кровати, трясущимися руками натягивает белье и шорты, а затем сразу же направляется к двери. Шинсо провожает его взглядом, понимая: это всё. Это чертов конец, и он испортил всё сам. Испортил грязно, мерзко. Позорно воспользовался состоянием Изуку — возможно, он получит за это повестку. А потом и срок. Изуку замирает на самом пороге. Несколько секунд он, по всей видимости, колеблется, переминаясь с ноги на ногу, но затем, обернувшись, глубоко вздыхает. Мидория обводит комнату взглядом и наконец решается посмотреть на так и застывшего на кровати Шинсо. Они пялятся друг на друга целую минуту, пока повисшую тишину не обрывает тихое: — Спасибо, Хитоши. Дверь резко хлопает, но даже это не помогает Шинсо прийти в себя. Он продолжает сидеть на постели, перепачканный собственной спермой и слюной, прежде чем на автомате наконец поднимается и неуверенной походкой отправляется в ванну. «Спасибо, Хитоши» бесконечно прокручивается в его голове, разливаясь волнами горячего удовольствия по телу. Наконец-то Изуку признал. Принял, что каждый свой вечер он проводит с ним, с Шинсо, с тем, кто изо всех сил пытается помочь ему пережить случившееся, с тем, кто готов ждать столько, сколько будет необходимо. Возможно, Изуку не придёт завтра. Возможно, он больше вообще не появится в этой комнате, но даже тогда Хитоши не будет жалеть об этом вечере, вспоминая его, как лучший день в своей жизни. Это будет больно и приятно одновременно. Шинсо готов потерпеть. Он ненавидит зеленый, кудри и веснушки, но ради Изуку Мидории всегда готов сделать исключение.

***

А Изуку... А Изуку приходит.