О привязанностях, Владе и кедах

По набережным можно бесконечно гулять. Можно шагами от и до отмерить, можно на ближайшей лавочке осесть. Можно начать вечером и пройтись по широким парапетам при свете зажигающихся фонарей. Вот совсем как сейчас мы. Вот совсем как сейчас, когда солнце над горизонтом низко-низко, для мороженого уже прохладно и лёгкий плащ застёгнут на все пуговицы. Ноги совершенно не устают в кедах, и я нисколько не жалею, что предпочла их предназначенным для официоза и юбок туфлям. Без каблука почти, но такие узкие, что только сидеть или стоять за кафедрой. Без каблука почти и всё ещё не разношенные. Кеды же, как и у Кира, растасканные и прочно любимые. Почти убитые. С джинсами, коленки которых выглядят битыми жизнью, самое оно. Идеальная пара. Руки в карманах. Брелок от ключей теребят, что покоцанный жизнью даже больше, чем конверсы. Что облупившийся весь, с едва различимым рисунком, но вроде как талисман. Вроде как с девятого класса вместе со мной. Когда-нибудь придётся заменить, наверное, и перестать позориться. Когда-нибудь. Не в ближайшие пару месяцев, а то и лет. Ветер тёплый, но волосы то и дело бросает в лицо. Ветер тёплый, но по щекам неприятно порывами холодного воздуха всё-таки мажет порой. — У меня вроде как и выбора не было. — Аркаша, что с футляром и своей ненаглядной смычковой и здесь не расстался, пожимает плечами, отвечая на мой вопрос, и поправляет явно мешающий шарф. Не завязанный даже, а так, поверх куртки накинутый слабой петлёй. Слушаю его, и губы сами собой растягиваются. И ветер уже не так раздражает. — Дед дирижёром был, отец вот тоже с концертами ездит, да и мать скрипачка. Сама понимаешь: бокс мне всегда был заказан. — А ты хотел? — Ну, когда-то хотел. И на самбо тоже. Полдвора занималось, пока я этюды разучивал. Но надо мной сжалились в итоге, разрешили поступить в технический, а не «консерватория или в котёл»! — посмеивается, а у самого глаза немного грустные становятся. Оказалось, что линзы носит, но когда устаёт от них, то щеголяет в очках. Таких, профессорских, в тонкой оправе. Таких серьёзных, как и его пиджаки. Посмеивается, а мне отчего-то горьковато немного. Потому что я не понимаю, как это так — разрешили. Не поддержали, не помогли определиться, а именно снизошли и смирились. С универом, творожком, а не йогуртом на завтрак, со шнурками не того цвета. Стоит представить только — и мурашки по коже. Стоит представить только, как бы я жила, окажись на его месте, или Кир жил… И хочется обнять себя руками, удержать ими остатки стремительно покидающего тепла. — А если бы ушёл в педагогический или на зоотехнику? Не сожгли бы? Плечами жмёт и поправляет лямку футляра виолончели. — Не знаю. Увы, не догадался в своё время попробовать узнать. У меня вообще не было всего этого… этих… Сталкиваемся взглядами, и мой непонимающий настолько, что он тут же принимается путанно объяснять: — Подростковых бунтов, я имею в виду. Я никогда не хотел пирсинг или, там, покрасить волосы. Не хотел уйти из дома назло матери или попробовать поцеловать парня. Последнее просто колет. Последнее явным намёком звучит. Недвусмысленной указкой. И, казалось бы, неуместностью, но учитывая некоторые обстоятельства… — И что же для твоих родителей стало бы более шокирующим? — задаю новый вопрос совершенно ровно, огибаю трещину на каменной плитке и думаю пройтись по узкому бордюру. Просто так, захотелось вдруг. Аркаша же, покосившись на чуть запылившиеся носы своих тёмных ботинок, плечами жмёт и снова хватается за почти съехавшую с руки лямку. Таскает вместе с футляром ещё и сумку и совершенно категорически против того, чтобы отдать её мне. Не по-мужски это, как же. — Розовая чёлка, без сомнений, не входит в отцовский «Топ-Три». — А если серьёзно? Парня тебе не простили бы? — Это совершенно не важно должно быть. Это совершенно не важно для меня, да и для него тоже, учитывая самые что ни на есть «правильные» предпочтения. Но любопытство, порой кажется, в генах. Любопытство, что поровну досталось мне и Киру. — Как технический?.. Смотрит в сторону и самым наглым образом уклоняется от ответа: — Ну, к моему счастью, ты не парень. Я же, не пройдя и трёх метров по узкой бетонной полосе, кренюсь в сторону и, потеряв равновесие, спрыгиваю. — Это что, намёк на то, что мне пора готовиться к знакомству с твоими родителями? Улыбается весьма рассеянно и поправляет очки на переносице, едва коснувшись оправы костяшкой пальца. — Учитывая характер моей матери, думаю, пора. — Косится на меня, улыбается уголком губ и для выразительности взмахивает рукой. — Как раз, думаю, через месяцев восемь… А почему ты спросила меня про парней? — Не знаю. Просто в голову пришло. Ветер уже не такой тёплый, да и небо, окрашенное ранее оттенками розового, становится просто серо-синим. Весьма сомнительный вариант романтики. Весьма сомнительно, что не зарядит дождь. — Опасаешься, что брат у тебя второго парня уведёт? Если бы всё ещё шла по узкому бордюру, наверняка навернулась бы. Если бы всё ещё шла по узкому бордюру, то он, по крайней мере, не успел бы увидеть выражение моего лица, которое с задумчивого успело стать разочарованным. И вовсе не в Жнецове, увы. Неужели и ты туда же?.. — Плохая шутка, Аркаш. Наверное, и сам понимает, что ляпнул что-то не то, и потому становится виноватым немного. Становится сконфуженным и отводит взгляд. — Мы с Владом никогда не встречались. — Да. Да я знаю. Он говорил мне, — принимается тараторить, что ему совершенно не свойственно, и, совсем как Кир, когда нервничает, ерошит волосы, превращая те в форменный, торчащий во все стороны кошмар. — Раза, наверное, три, но, знаешь, я всё равно чувствую иногда… — Что? — Конкуренцию? Сложно словами описать. Он типичный красавчик с замашками хамоватого рубахи-парня, а я… О господи! Хочется сесть прямо на плитку, шлёпнуть ладонью по холодному бетону и немедля потребовать пострига. Это теперь что? Моё личное проклятие до скончания времени?! — А ты нетипичный красавчик со смычком и шарфом, — цежу сквозь зубы и схватив его за руку. Цежу сквозь зубы и с особым нажимом подчёркиваю: — Шарф особенно важен! Ага, как же. Важен. Мне, видимо. Потому что юное дарование, что выиграло не один конкурс, всё гнёт своё и, кажется, будто бы и не слышит меня вовсе. Витает там где-то, в своих мыслях. Витает там где-то, и я чувствую в этом какой-то незавершённый гештальт. Нечто, смахивающее на старую не травму, но царапину ещё. Чувствую, будто бы под пальцами взявшаяся уже коркой и почти зажившая, но всё ещё болевая точка. — Тебе никогда не хотелось, чтобы он был натуралом? — Нет, — отвечаю предельно терпеливо и даже останавливаюсь посреди дороги, чтобы посмотреть в его глаза. В его глаза, которые немного недоверчиво суживаются. — Совершенно искренне? Даже в школе? — продолжает выпытывать и абсолютно глупо и, явно не подумав, добавляет для весомости: — Я же не скажу Кириллу. Если бы в этом была какая-то проблема. Если бы это была некая магическая фраза, после которой откровенности начинают сыпаться сами собой и уровень доверия возрастает до космической бесконечности. «Я же не скажу Кириллу!» Можно подумать, он бы сам не знал, если бы все эти глупости были правдой. Можно подумать, сам Влад бы ничего не понял. — Почему все вокруг убеждены, что нельзя быть не влюблённой в Жнецова? — Вопрос, который терзает меня уже не один год, наконец-то облекается хоть в какую-то словесную форму и оказывается произнесённым. — Почему чуть что, так сразу один Влад кругом? Жнецов, Жнецов, Жнецов… Мне задушить его хочется примерно половину всего проведённого вместе времени. Почему вы все так уверены, что он идеальный? Что он та самая мечта верхом на лошади? — Вопрос, который закономерно оказывается не один. Вопрос, который действительно порой костью поперёк горла, потому что от меня отказалась не одна подруга из-за какой-то мифической ревности даже не к моему парню. Потому что Жнецов, как бы там ни было с физиономией, иногда тот ещё козел и на принца, в моём понимании, если и тянет, то только на четверть ставки. И то если менее хамоватого не найдут. — Всеобщее заблуждение? На самом деле он связывает и избивает твоего брата? — переводит всё в шутку и собирается закрыть эту тему наконец-то. Переводит всё в шутку и заметно расслабляется. Неужто досада в моём голосе убедительнее смысла произнесённых слов? Неужто ему так хотелось услышать то, что я сказала? — Может, и связывает, понятия не имею, что им там нравится. — И даже не собираюсь иметь, кстати. Ни-ког-да. — Можем мы поговорить о чём-нибудь другом? Хочешь, куплю мороженое? Сойдёт за взятку? — Не обижайся, Снег. Просто это и вправду сомнительное удовольствие — знать, что рядом есть кто-то лучше. Кто-то, каким тебе никогда не стать. — Заминается и поправляется, куда более тщательно выбирая слова: — Таким же, как кто-то. — Ты же десять минут назад сказал, что никогда этого не хотел. Никаких бунтов, колец в носу и прочего. — Не хотел, как же. Все же в детстве и ранней юности мечтают о костюме-тройке и дополнительных уроках музыки, а не торчать у друзей или целоваться где-нибудь на крыше. — И потом, с чего ты взял, что вообще есть кто-то лучше или хуже? Мы все разные, вот и всё. Мы все разные, Аркаш. И если кому-то нравится Жнецов, то кому-то закономерно нравятся вот такие вот не очень уверенные в себе юноши со смычками. Господи, что я такого сделала? За что ты определил меня во вторую категорию? — Нет, я же говорил о вызове родителям, а не… — начинает объясняться, но, даже не собираясь дослушивать, уверенно киваю посреди фразы: — Соврал. — Даже не думал! — возмущается как-то слишком уж громко для такой пустяковой темы. Возмущается, и мне становится легко и смешно вдруг. Совсем как ребёнок, блин. Совсем как… не Жнецов. И это кажется так здорово, что почти не верится. И это кажется так здорово, что меня тянет на всякие глупости. — И именно поэтому и сдал себя с потрохами. Глупо, крайне глупо. Садитесь, два! — И когда вы назначите мне пересдачу? — подыгрывает и выглядит уже не таким унылым. Подыгрывает, и мы так же незаметно, как остановились, возвращаемся к неспешному шагу. — Даже не знаю, нужно свериться с расписанием. Но думаю, что без рваных джинсов и, скажем, новой стрижки у вас нет шансов. И кеды. Хочу увидеть тебя в кедах. — Снег… — Что? Ты же сам сказал, что тебе никогда не стать таким, как он. Таким свободным, ты имел в виду? Или подкачанным красавчиком с прессом и моим братом в качестве кандидата на совместную старость? — Да уму непостижимо. Взять и заявить вот так… Меня бы за… — Глядит на меня и осекается вдруг. Останавливается и, хмыкнув, качает головой. После, покачав головой, стаскивает шарф и запихивает его в сумку, которую от такого непочтительного обращения распирает до уродливого шарика. А мне так хорошо вдруг. И даже трещинки на боковинах подошв кед как-то начинают нравиться. Уютные такие. Удобные. — Значит, кеды? Киваю и, в очередной раз откинув волосы назад, протягиваю ему свою ладонь. Перехватывает, будто бы для свойского приветствия, а после медленно проворачивает кисть и осторожно сжимает поперёк пальцев. Его — чуть холоднее моих. Приятные. Его — чуть холоднее моих и на фалангу длиннее. — Кеды, — подытоживаю, и не торопясь прогуливаемся дальше, помахивая руками. — А потом придумаем ещё что-нибудь.