Зов крови

Расползается, тлея, ткань бытия, Ярость светла, словно факел, клинок. И не нижний мир получит тебя, А с улыбкою встретит воинственный бог.(с)

- Фернандес, чего разлегся!? Быстро жопу поднял - помощь нужна - раненого привезли! - Марио вскакивает с жесткой неудобной койки в сестринской, он прилег всего пять минут назад после вечернего обхода и целой смены на ногах, но возмущаться ему даже в голову не приходит. Торопливо надевая халат, несется в операционную - ему давно привычно все это, ассистировать врачам при мелких операциях, быть полезным, заботиться о пациентах, не задавать лишних вопросов. В этой небольшой частной больнице на окраине Москвы он работает уже полгода, пригласили его сюда сразу же, после окончания учебы. То, что это очень непростая больница - понял почти сразу: к ним не обращались люди с болями в спине, с вывихами, простудой и подобными обыденными вещами. К ним, по сути, вообще никто не обращался - пациентов привозили, в основном, ночью. И характер ранений очень сильно отличался от бытового - пулевые, ножевые, страшные раны, словно нанесенные зверем, обескровливание - чего только не было. Марио никогда не был глупым, понимал, что в данном конкретном случае, самым ценным будет его умение молчать. Весь не самый обширный персонал больницы был свято уверен, что Фернандес практически не знает русского языка, ну кроме базовых слов. И Марио с удовольствием поддерживал эту уверенность: растерянно улыбался, ужасно коверкал русские слова и делал вид во многом, что не понимает - так проще было, ему самому в первую очередь. Он переехал из Бразилии в Россию шесть лет назад, отучился на медбрата и тут же получил работу. Его жизнь с самого детства была очень и очень непростой. Сирота, без единого родственника, не знающий ничего о своем происхождении, не помнивший совершенно ничего из своей жизни лет до семи. Вихрастый мальчишка, рожденный под палящим солнцем Бразилии. С самого начала одинокий, потерянный, никому не нужный, вынужденный выживать каждый день, скитающийся по приютам и интернатам. Мальчишка, бледнокожий, с русыми кудрями, кажущийся чужим на этой земле; добротой и улыбкой, вызывающий недоумение, а порой и озлобление окружающих. Его лучшими друзьями были тощие бродячие коты фавел, а старая (древняя даже) дона Паула, что каждый день с незапамятных времен  продавала свежую морковь на углу около лавки старьевщика, говорила, что он поцелован солнцем и отмечен судьбой. Его всегда считали странным, сдвинутым из-за того, что видел что-то, недоступное другим и поначалу (маленький был, наивный еще) с упоением рассказывал каждому, кто готов был слушать - о странных существах, о незнакомых людях с вычурными татуировками, о сверкающих клинках и голубых искрах на чужих пальцах, но в ответ получал  только насмешки, тычки и прочно приставшее прозвище "Псих!". Где бы он ни оказался - ничего не менялось: пинки, тычки, насмешки, голод, оскорбления. И другой бы озлобился на его месте, превратился бы в  оскалившегося крысенка, выдирающего свой кусок хлеба зубами, но почему-то всегда рядом оказывался кто-то, кому еще хуже, кому эта заплесневелая корка хлеба, что оказывалась в его руках, была нужнее. И Марио отдавал - еду, одежду, заботу, улыбку, будь-то младший и беззащитный ребенок, или щенок с раненной лапой, или сумасшедший никому ненужный старик, живущий в коробке от холодильника. Им было нужнее. Просто Марио знал, что все будет хорошо. В нем жила эта неубиваемая не надежда даже, уверенность в том, что где-то там есть человек, который ждет его, кому он обязательно будет нужен. Даже в самые темные и отчаянные моменты эта мысль, это чувство помогало не упасть в черную бездну. Иногда ему снились сны, полные неясных образов, он слышал чей-то голос, не разбирая слов, но неизменной была теплота и покой, что наполняли его до момента пробуждения. Жизнь в России была... другой. Убитая комната в общежитии на четверых, непонятный язык, другие люди, кошмарный зимний холод, но дышать ему было легче. У Марио не было друзей, он настолько закрылся в своем коконе, привык не доверять людям, что сложно было даже представить, как пустить кого-то в свою жизнь. Тем более, он не перестал видеть странности, просто как-то привык к ним, воспринимал как нечто само собой разумеющееся. - Обработай и перевяжи. Проследишь за ним до утра. - коротко командует доктор, после того, как зашил страшную рваную рану на боку прибывшего пациента, тот лежал и безостановочно стонал. Фернандес, давно привыкший к подобным случаям спокойно занимается делом. В больнице всем, кроме узкого круга врачей было запрещено разговаривать с пациентами, но сам бразилец никогда не рвался, просто молча и хорошо делал свою работу, не задавая лишних вопросов  - не потому, что не было хоть каплю любопытно, нет. Просто эта работа дает ему неплохие деньги и едва ли не впервые в жизни ему не нужно мучительно думать о том, как и на что жить следующий день, мотаться по трем подработкам в сутки только чтобы не быть голодным. И в этом случае любопытство может отправиться куда подальше. Он отвозит каталку с пациентом в палату, перекладывает его на койку с помощью дежурной медсестры и остается в палате. Спать хочется безумно, но такой роскоши позволить себе никак не может, потому привычно залипает в телефон, убрав яркость экрана до минимума. Обычно в таких случаях не происходит ничего, разве только больной проснуться может чуть раньше времени, но очень редко. От увлеченного просмотра новостей - Марио специально все старается читать по-русски, совершенствуя знание языка - его отвлекает странный звук с койки - помесь стона и рычания. Вскакивает обеспокоено, подходит ближе, замечая, что мужчина мечется по кровати как в горячке. Осторожно касается ладонью его лба и чуть не подскакивает - температура зашкаливает, тут срочно нужны врачи. Только поворачивается к кнопке вызова медперсонала, как горячая рука с невероятной силой ухватывает его за запястье.  Пытается вырваться, но уже через мгновение какая-то неведомая сила швыряет его через всю палату,  воздух резко покидает легкие от сильного удара о стенку, в голове на мгновение мутнеет. Марио не успевает подняться, как на него кто-то напрыгивает, прижимает к полу и... рычит. В полумраке Фернандес видит поистине страшную картину -  над ним нависает... человек, лицо которого прямо на глазах приобретает звериные черты: клыки удлиняются, глаза становятся янтарными. Марио не страшно даже, страх еще не успел захватить его, он только инстинктивно пытается оттолкнуть существо от себя, хватая его за горло, отпихивая, потому что в голове где-то на периферии сознания бьется мысль "только не дать укусить, только не укус!". И тишина вокруг такая, разбиваемая только рычанием и его собственным тяжелым дыханием, даже крикнуть не может, силы уходят и кажется, что все, конец... - Вот он! - дверь распахивается с оглушительным грохотом, что-то ярко сверкает и из горла напавшего монстра слышится булькающий хрип, что-то горячее, липкое капает Марио на лицо и сильная болезненная хватка расслабляется. Фернандес поспешно спихивает с себя обмякшее тело, сердце колотится как сумасшедшее, в голове нет ни одной мысли. Он поднимает голову и первое, что видит - сверкающий клинок в руке совершенно незнакомого человека. В палате полумрак, единственный источник света - фонарь за окном и теперь еще и чудной меч в чьей-то руке. Марио замирает, он не представляет, что последует дальше, только голову поднимает, всмотреться пытаясь в лицо этого человека и вдруг как-то отчетливо видит странную татуировку на шее у него... такую он уже видел... в голове словно плавает все.

***

- Марио, малыш, не бойся, тебе нужно уйти ненадолго. Паула позаботится о тебе. - Теплый, нежный женский голос и ласковое прикосновение к щеке. Ему шесть и ему страшно. Горячие слезы текут по щекам, чувство приближающей опасности переполняет маленькое сердечко. - Мама! Не оставляй меня! Мама! Я хочу с тобой! - он цепляется за мамино платье изо всех своих силенок, он думает, что если держаться покрепче, то его не отошлют. - Марио, ты должен быть храбрым и все будет хорошо. - она опускается рядом с ним на колени, берет за руки, улыбается так тепло и солнечно, целует в щеки. - Обещай мне, что ты будешь храбрым? Чтобы мама гордилась тобой! - и он просто не может не кивнуть. Он же так хочет, чтобы мама гордилась им. - Но почему нельзя с тобой? - он вцепляется в маленький детский рюкзачок, что мама дает ему, замечает, как она нервно оглядывается, никогда раньше не видел в этих глубоких, полных любви глазах испуг. - Я приду к тебе потом, я найду тебя. Ты особенный, Марио, помни об этом! - и в эту секунду раздается громкий стук, дверь дрожит под сильными ударами. - Малыш, идем, быстрее! - мама торопится, вскакивает на ноги, достает какую-то штуку, больше похожую на нож, проводит по руке - на бледной коже появляется черный рисунок, но Марио не успевает ничего сказать, его подводят к окну. - Малыш, помнишь, как ты выбирался по дереву, когда вы с друзьями играли? - она ставит его на подоконник. - Но мама, ты сказала, это опасно... - он дрожит, ему так страшно, на улице так темно, а за дверью грубые голоса и мама напугана. - Быстрее, малыш! - он уже не помнит как оказался на дереве, ветки которого росли вплотную к окну, он спускается вниз и последнее, что помнит, спускаясь вниз - пронзительный женский крик и оранжевое пламя, что вырывается из окна, где он был минутой ранее.

***

- Кир, ты такой охуенный, когда мочишь оборотней, что я просто до конца патрулирования не дотерплю и накинусь на тебя! - сквозь мысли доносится громкий незнакомый голос, теперь недалеко от него стоят уже двое совершенно незнакомых людей и, кажется, совершенно не обращают на него внимания, словно подобное обыденность какая-то. - Ильзат, тебе бы рот с мылом, да в угол поставить! - второй чуть глуховатый, какой-то чуть усталый. - Поздно, Кирилл Анатольевич, поздно! - у Марио в голове от громких голосов словно все взрывается, запоздало настигает боль в ушибленных ребрах, в расцарапанных запястьях, он едва находит себе силы подняться. - Кто вы такие и что происходит? - сжался весь, готовый обороняться, но это воспоминание, которого до этого не было никогда, выбило его из колеи, оставило после себя горький привкус. Состояние Марио - на грани панического, голос дрожит, руки в кулаки сжимаются. Он не понимает... ему страшно, как будто страх того маленького кудрявого ребенка передался через года ему сейчас. - Кир... как он нас может видеть?