All I Want for Christmas Is

Шото Тодороки в замешательстве. Если не сказать хуже — в ужасе. Что бы там ни говорили про его вечное хладнокровие и безразличие — кажется, это всего лишь домыслы, потому что именно сейчас Тодороки задумчиво пялится в окно, раздумывая, сломает ли он позвоночник, если выпрыгнет прямо со второго этажа. К его сожалению, скорее всего нет. Одно радует — он в своей печали не один. — Мы ушли на каток, пожалуйста, повеселитесь без нас, — растерянно повторяет Изуку, наконец откладывая записку обратно на стол. — Блядь, — внезапно произносит он, и Шото удивленно вздрагивает. Ему не послышалось? — Если я правильно понимаю, нас бросили, — подытоживает Тодороки, плюхаясь на диван. Нашарив пульт, он направляет его на небольшой телевизор в углу и решительно нажимает на кнопку. Ноль реакции. — Чёрт, да что такое? — он устало вздыхает. Маска самообладания опасно трескается, когда он всё-таки поднимается с дивана, заглядывая за телевизор. — Изуку, — произносит он. Мидория не реагирует, раз за разом перечитывая клочок бумажки. Судя по почерку, писала Урарака. — Изуку, — повторяет Шото уже требовательнее. — У нас телевизор сгорел. — Сгорел? — Мидория удивленно приоткрывает рот, а затем, придя в себя, хлопает ладонью по лбу: — Точно! Каминари говорил, что они с Серо что-то там напортачили, но я был уверен, что они починят до рождества… — Отлично, — Шото натянуто улыбается, обводя взглядом гостиную. — Просто отлично. Раскидистая ёлка, украшенная лишь одним несчастным ярко-красным шаром, сиротливо ютится в углу, пока в центре комнаты расположился традиционный котацу, притащенный непонятно кем в общежитие. — Ну хотя бы у нас есть соба, — Изуку кивает на две фирменные коробки с гречневой лапшой. Это, конечно, не может не радовать, но мозг Тодороки уже объявил «красный код», а колени подозрительно обмякли. Понимание, что все их одноклассники, оставив их вдвоем, убежали праздновать на каток, вызывает у него странную смесь паники и торжества. Если ему улыбнется удача, это будет их первое с Изуку свидание. В обратном же случае — оно и станет последним. Изуку, кажется, не замечает его замешательства. Успокоившись, он, слегка прихрамывая (Шото едва-едва сдержался, чтобы не разбить Кацуки нос), подходит к старому магнитофону и с интересом изучает вставленную кассету. — Она не подписана, — выносит Изуку свой вердикт. — Но вообще, помнится, Урарака была ответственной за музыку, так что вряд ли там что-то плохое. Шото может привести десять аргументов, почему последнее утверждение Изуку ложно, но вместо этого садится за котацу и открывает одну из коробок. Все-таки Очако — лучший друг Деку, и ему не стоит открыто критиковать ее действия. В конце концов, вот уже год именно она продаёт ему «эксклюзивные фото Мидории» по цене тысячи йен за штуку. Изуку нажимает на кнопку, и гостиную заполоняет знакомая рождественская мелодия. Женский голос радостно поет что-то про подарки и камины, и Шото, пытаясь хоть как-то расслабиться, начинает есть. Они с Изуку здесь одни, и этот факт радует и пугает одновременно. С одной стороны, это шанс поговорить с Мидорией без лишних ушей, а с другой — риск открыто продемонстрировать свою отвратительную звериную природу. Ту самую, из-за которой Шото каждый вечер пересматривает фотографии одноклассника, попутно стянув штаны и запустив руку в белье. Конечно, Мидория уже не такой беззащитный, как два года назад, но Шото довольно… уверен в своих силах. Изуку присаживается за столик, и Шото натянуто улыбается, пододвигая к нему вторую порцию лапши. Мидория сидит напротив, но даже это кажется непозволительно близким. Конечно, они устраиваются рядом на обеде и на ужине, проводят вечера в компании друг друга за просмотром фильмов, но обычно они всегда окружены другими людьми — даже если их нет в поле видимости, они незримо присутствуют за стенкой, напоминая Шото, что он должен вести себя как джентльмен. Либо Урарака самолично отрежет ему всякое достоинство. — Ну что ж, — выдыхает Тодороки, пытаясь разбавить затянувшуюся тишину. — Значит, будем праздновать вместе, — голосу недостает энтузиазма, но Мидория, по всей видимости, слишком вежлив, чтобы сделать замечание. — Кажется, да, — Изуку слабо улыбается, и Шото понимает: до конца вечера он не доживет. Его сердце слишком слабое, чтобы выдержать такого уютного и домашнего Деку, который в полумраке выглядит еще более милым, чем обычно. (И даже пижама со Всемогущим не может этого испортить). Лапша кажется безвкусной, но Тодороки быстро и безжалостно расправляется с ней, стараясь не замечать пристальных взглядов Изуку. Наверняка, он просто ест как свинья, но воспитание Мидории не позволяет сказать ему об этом прямо. — Шото, — внезапно произносит Изуку, и Тодороки вздрагивает, понимая: ну всё, приплыли. Сейчас по классике жанра Мидория встанет, отряхнет колени и заявит, что Шото слишком громко чавкает или неаккуратно вытирает рот, поэтому они больше не смогут быть друзьями. — Шото, — повторяет Изуку уже мягче, и Тодороки отводит взгляд в сторону. — Да? — шепотом отвечает он, замечая странный пакет под ёлкой. Подарки? Неожиданно. Неужели эти эгоисты, укатившие веселиться без них, все-таки подготовили им сюрприз. — Мы забыли про тосо, — смущенно выдыхает Изуку, демонстрируя стеклянный графин, украшенный ярко-красной лентой. Шото с показным удивлением поднимает бровь. — Нам еще нет двадцати, откуда ты взял… Мидория перебивает его тихим «ш-ш-ш-ш» и заговорчески приближает палец к пухлым губам. Тодороки приходится приложить нечеловеческие усилия, чтобы не залипнуть на этот невинный жест. На самом деле, слишком много усилий для одного вечера. — Мы никому не расскажем, — авторитетно заявляет Изуку, наливая тосо в чашу. — А традиции есть традиции. Тодороки колеблется всего несколько секунд, а затем сдается под пронзительным взглядом зеленых глаз. Изуку умеет уговаривать. Они по очереди отпивают из чаши раз, второй, и вот Изуку уже весело хихикает над какой-то только ему понятной шуткой, а Шото пытается отделаться от мыслей про их первый поцелуй. Пусть и косвенный. Изуку совершенно не умеет пить: его щеки покрываются алыми пятнами, а дыхание становится глубже, насыщеннее, от чего задыхаться начинает уже Шото. Обычная футболка и домашние штаны внезапно кажутся слишком тесными и неудобными, а кожа под тканью начинает подозрительно гореть. В комнате становится слишком жарко, и Тодороки испуганно втягивает воздух носом. Слава ками, дымом не пахнет. — Что будем делать? — спрашивает Мидория, поднимаясь на ноги. Несмотря на красноту и блестящие глаза, он двигается уверенно, и Шото облегченно выдыхает. Но графин с традиционным саке убирает в сторону. От греха подальше. — Не знаю, — Шото рассеянно пожимает плечами, стараясь не слишком пялиться на аппетитную задницу Изуку. Тот, словно издевается — нагибается ниже под ёлку, а потом и вовсе становится на четвереньки, чтобы, по всей видимости, добраться до дальнего пакета. В общем, как бы Шото ни пытался — этот бой он с треском проигрывает. Изуку вылазит из-под традиционного праздничного дерева еще более красным, чем был, и смущенно демонстрирует флакон из розового пластика и картонную коробку. Сначала Тодороки недоуменно хмурится, затем — стремительно бледнеет, напоминая себе глубоко дышать и считать до десяти. Сожженную гостиную Айзава ему не простит. — Думаю, они так шутят, — растерянно хихикает Изуку, кидая добычу на футон. Тодороки едва слышно сглатывает, но, кажется, звук неловкости заглушает даже музыку, до сих пор играющую из… — Стоп, — внезапно произносит Шото, прислушиваясь. — Ничего не замечаешь? Изуку пожимает плечами, всем своим видом демонстрируя непонимание. — Играет одна и та же песня. И действительно: тот же самый женский голос мелодично выводит ласковое «all I want for Christmas is you» под нежные переливы гитары, и всё это какой-то чёртовый сюрреализм, потому что Шото определенно не хорошо. И уж точно ему не становится лучше, когда Изуку присаживается совсем рядом, кладя голову ему на плечо. — Шото. Тодороки зажмуривается, пытаясь дышать через нос, но запах дыма быстро забивает легкие, напоминая ему, что всё-таки стоит успокоиться. — Да? — Хочешь потанцевать? — выдыхает Изуку ему в ухо, и Шото понимает: он точно не хочет танцевать. Да и вставать из-за котацу ему тоже не следует. Мидория, кажется, совершенно не понимает, насколько рискованны все его действия. Мысль о том, что они одни на целом этаже, дурманит Шото голову, заставляя принюхиваться к цитрусовому запаху геля для душа и прислушиваться к тихому шепоту Изуку, который что-то лепечет про «свою любимую песню» и «так давно хотел». — Изуку, — предупреждающе произносит Шото, когда чувствует, как ладонь Мидории осторожно, словно на пробу, касается его колена. — М-м-м? — протягивает Деку в ответ, а рука, будто живя своей собственной жизнью, змеей проползает выше к паху, оглаживая выпуклость, натянувшую тонкую ткань джинсов. Тодороки дёргается словно от удара, чувствуя, как волны возбуждения прошивают иглами всё тело, заставляя гулко выдохнуть и на секунду зажмуриться. Может, ему показалось? — Изуку, прости, но твоя ладонь, — голос так некстати начинает хрипеть, и Шото лишь кивает в сторону одеяла. Рука исчезает с его паха, и Тодороки облегченно выдыхает. Не хватало еще кончить от одного лишь легкого прикосновения. Но это ведь Изуку. С ним возможно все, что угодно. — Прости, — голос Мидории становится тверже, и Шото удивленно поворачивается к нему. От былого опьянения не осталось и следа. Изуку выглядит напрягшимся и расстроенным, но никак не одурманенным алкоголем. — Изуку? — Прости, я подумал, что это… — Мидория неопределенно машет рукой в воздухе. — Всё это неплохая идея… Шото буквально слышит, как реальность трещит по швам, являя ему ничем непримечательную изнанку. Пазл складывается по кусочкам в единую картину, и теперь он наконец улавливает связь между внезапным решением одноклассников отправиться на каток, заевшей песней о любви и традиционным вином. — Изуку, — он буквально рычит, и Мидория бледнеет, спешно пытаясь выкарабкаться из-под котацу. — Прости, я не хотел тебя злить, — его голос дрожит, а из глаз вот-вот прыснут слезы. — Я просто… Урарака сказала, что ты… что тывыкупаешьвсемоифоткиунееияподумал… — Изуку, — раздраженно рявкает Шото, цепко хватая его за локоть и заставляя сесть. Мидория послушно присаживается обратно за стол, продолжая бормотать что-то такое же нелепое, как и он сам в этой дурацкой пижаме и с гнездом на голове. — Я рад, что ты не пьян, — произносит Шото, цепляя пальцами его подбородок. Изуку смотрит на него взглядом испуганной лани, и Тодороки не лишает себя удовольствия злорадно усмехнуться. В голове проносится стая мыслей, но только одна важная становится предметом его внимания: Изуку Мидория пытался его соблазнить. Поцелуй выходит скомканным и торопливым. Второй Шото нравится уже куда больше, особенно, когда Изуку послушно обмякает, позволяя притянуть себя ближе. — Шото, — стонет он, когда поцелуи медленно сползают на загорелую шею, и Тодороки, не сдержавшись, осторожно зажимает зубами тонкую кожу. Изуку вскрикивает от укуса, и Шото спешит извиняюще зализать рану. — Прости, — сбивчиво шепчет он куда-то под подбородок, но Изуку лишь всхлипывает, вжимаясь в него всем телом. — Шото, пожалуйста, — хнычет Мидория, и у Тодороки совсем не остается времени подумать, о чём именно его просят. Легко усадив Изуку к себе на колени, он спешно спускает пижамные штаны, впервые радуясь, что тот не надел что-нибудь более официальное — свободная резинка без всех этих пуговиц и молний сейчас как раз кстати. — «Пожалуйста» что? — выдыхает он, целуя выступающую ключицу, и Изуку выгибает спину, подставляясь под нежную ласку. — Скажи мне, Изуку. Мидория зажмуривается, закусывает губу, но в итоге сдается и послушно произносит: — Пожалуйста, трахни меня. Шото замирает, словно громом пораженный. Он был готов услышать, что угодно, но только не это. Он и подумать не мог, что Изуку захочет зайти настолько далеко. Но колеблется он всего лишь несколько секунд. А затем уверенно обхватывает мокрый член Изуку ладонью, быстро двигая ею вверх-вниз. — Если ты так просишь, — он не сдерживает ехидной ухмылки, а Изуку мечется под его ласками, пытаясь то ли слезть с колен, то ли наоборот прижаться еще ближе, еще теснее, сильнее почувствовать чужие руки на своем теле… — Шото, — опять хнычет он, и Тодороки понимающе кивает. Он осторожно выпускает Изуку из объятий, и тот, слегка опешив от неожиданной свободы, неуклюже сползает на футон. Стол определенно мешает, и Шото, не мешкая, подхватывает Изуку под руки, подтягивая наверх и поднимая на ноги. Мидория «плывет», и Тодороки не может сдержать гордости: колени Деку слегка трясутся, взгляд расфокусирован, а с губ срывается только его имя вперемешку с нетерпеливыми всхлипами. Диван выглядит слишком соблазнительно, а комната сейчас кажется такой же далекой, как и Северный полюс. Тодороки осторожно укладывает Изуку на мягкие подушки, устраиваясь в ногах. — Подожди секунду, — шепчет он, находя взглядом «внезапный новогодний подарок». Смазка и презервативы. Как продуманно. Изуку Мидория оказывается куда более пошлым, чем Тодороки представлял, и от этого понимания становится еще жарче. Часть футболки, кажется, безнадежно испорчена. — Шото, — раз за разом повторяет Изуку. Пижамные штаны и домашние брюки Шото за ненадобностью улетают куда-то в сторону котацу, и Тодороки, стянув с Изуку белье, нерешительно застывает. Румяный Мидория, бесстыдно раскинувшийся на диване, внезапно перестает елозить бедрами и задумчиво смотрит ему в глаза. Несколько секунд они просто молчат, а затем одновременно произносят: — У тебя первый? Их «хоровое пение» ситуацию не облегчает, но несколько сдавленных смешков немного скрадывают напряжение, и Шото, наконец справившись с пластиковым колпачком смазки, щедро выливает липкую жидкость себе на ладонь. — Все хорошо? — спрашивает он, и Изуку демонстративно закатывает глаза. — Да, все отлично. Спасибо, что спросил, — язвит он, в шутку легонько пиная Тодороки. Шото, распределив лубрикант по пальцам, касается мокрой ладонью промежности, размазывая субстанцию прямо по бедрам и ниже. — А сейчас? — выдыхает он, когда Изуку вздрагивает, жмурясь — кончики пальцев добрались до кольца мышц. Вопрос остается без ответа, и Шото аккуратно надавливает одним пальцем, с удивлением обнаруживая, что Изуку спокойно принимает его. — Ты говорил, что я первый… — непонимающе произносит Тодороки, чувствуя, как сердце пропускает удар, а затем, словно пытаясь наверстать упущенное, начинает биться вдвое быстрее. — Я подготовился, — Изуку мелко дергает плечами, и Шото понимающе кивает. «Конечно, он подготовился». Чертов член готов взорваться, а Изуку говорит подобные вещи с такой легкостью, будто сообщает прогноз погоды на завтра. «Посмотри, Шото, завтра вероятны осадки, а ещё, знаешь, я тут сам распланировал романтический вечер, буквально поймал тебя в ловушку, а за несколько часов до этого я разработал вход, чтобы тебе было легче…» Шото стонет, чувствуя, как член опасно дёргается. Намек понят. — Изуку, — выдыхает он, уверенно вставляя два пальца внутрь. Мидория выгибается, закусывая губу, но практически сразу же расслабляется, поддаваясь бедрами ему навстречу. Смазка пошло хлюпает, но Шото все равно: он лишь ускоряет движения, а затем и вовсе разводит пальцы, словно проверяя, насколько сильно мышцы могут растянуться под воздействием его немудреных ласк. — Шото, Шото, Шото, — Изуку заходится в стонах, а затем резко вздрагивает, вскрикивая. Шото с удивлением наблюдает, как Мидория изливается себе на живот, а его еще секунду назад напряженный член начинает медленно обмякать. — Прости, — шепчет Шото, стягивая с себя белье. Обильно смочив член смазкой, он приставляет головку ко входу, а затем осторожно толкается внутрь. Изуку всхлипывает, зажмуривается, его тело бьет мелкая дрожь, а руки вцепляются в диванную подушку под головой. Внутри Изуку жарко и влажно, и Шото лишь каким-то чудом удается не кончить сразу же. Он двигается быстро, сильно, буквально по-звериному, но Изуку, кажется, и не против: его член начинает твердеть, а сам Мидория стонет от каждой фрикции, терзая зубами и так опухшие губы. Почувствовав, что приближается к пределу, Шото с рыком обхватывает член Изуку ладонью, начиная яростно двигать рукой. Мидория кончает еще раз. Обильно и горячо. Его стоны заполняют гостиную, а сперма заливает живот, скатываясь мутными каплями на обивку дивана. Тодороки не заставляет себя долго ждать — резко вытащив член и несколько раз дернув ладонью, он смешивает свою сперму с семенем Изуку, а затем, ослабев, падает прямо в устроенный беспорядок, пачкая тело липкой жидкостью. — Шото, — тихо шепчет Мидория, — Шото, ты забыл про презервативы? Тодороки невнятно мычит что-то в ответ. Все тело горит, словно он все-таки активировал причуду, а ноги предательски немеют. Веки кажутся слишком тяжелыми, чтобы держать их открытыми… И нет, чувство вины, наверное, впервые в жизни прячет зубы, лишь нежно посасывая его совесть. Изуку недовольно стонет, но, сдавшись, обхватывает обмякшее тело руками и устало вздыхает. — Ты отвратителен, Шото Тодороки, — наконец произносит он, задумчиво перебирая пальцами взъерошенные красно-белые пряди. — Ты меня соблазнил, — бурчит Тодороки, приоткрывая глаза и оставляя поцелуй на подставленной шее Изуку. — Грязный соблазнитель. В ответ Изуку лишь смеется, чувствуя, как смущенный румянец заливает щеки, превращая его из брокколи в ходячий (лежащий) помидор.

***

Телефон, закинутый куда-то под подушку, разрывается громкой трелью, и Изуку неохотно нащупывает его ладонью, принимая звонок. — Изуку? Изуку?! — в голосе Урараки слышится неподдельная тревога, и Изуку резко распахивает глаза, с ужасом озираясь. Чёрт, чёрт, чёрт. — Да? — выдыхает он, стараясь выровнять сердцебиение. — Очако, что случилось? — Ничего страшного, — взяв себя в руки, отвечает подруга. — Мы уже садимся на обратный автобус. Будем примерно через полчаса, так что… Блядь. Изуку резко сбрасывает звонок, осматривая фронт работ. — Чёрт, Шото!