Fly on the Windscreen

— Ты задремала? Эй, Дэ… Эхо приглушённого голоса продолжает носиться по театру моей памяти. Мартин… Остановился в дверном проёме и говорит практически шёпотом, опасаясь потревожить изнеможённую меня, спавшую последний раз около четырёх дней назад. Глазные яблоки перекатываются под целлофаном век, влажные ресницы дрожат… Полагаю, это выдаёт тщетно скрываемое бодрствование, иначе бы он не присел на край дивана, не дотронулся бы до моего запястья, намереваясь сосчитать пульс. — … это лишнее, — таков мой ответ на слишком приторное касание. — Вот это — лишнее. Прищурившись, я молча слежу за его рукой, которая тянется ко шприцу, затем — с нескрываемой брезгливостью хватается за поршень и отправляет злосчастную ширку в угол, где мусорное ведро, опрокинутое подвернувшейся ногой, изрыгает из своего нутра всевозможных расцветок бутылки, окурки, пустые блистеры… Нога. Чёртова культя ныла так, словно я исхитрилась сломать её о хлипкий пластик корзины, однако, сейчас мне гораздо легче: видимо, я действительно отрубилась, если не почувствовала, как Мартин перебинтовывал её. Не услышала, что он зашёл… Вот только зачем? Какого Дьявола он продолжает эту игру в заботливого папочку? Пресловутая демонстрация? Надуманное, как и прочие его проблемы, обязательство? Я всё больше сомневаюсь в собственных догадках, ибо за всем перечисленным, вроде как, обращаться к Алану.

* * *

Около двух часов ночи. Благодаря маэстро я поужинала, вместе мы глянули итоговый выпуск новостей и, обнимаясь, ласково поворковали друг другу на ушко. Без него хорошо, но с ним — ещё лучше. Теперь же мне пора спать, а жаль… Мартин помогает переодеться в ночное, стирает с моей оплывшей физиономии макияж, терпеливо отпаивает сорбентами. Ха, мне начинает нравиться этот домашний лазарет. К тому же, у меня безмерно обаятельный нарколог… Как и я, он существует на границе между мирами, остро переживая события в каждом из них. Импульсивный, немного истероид, свободолюбивый, но такой трогательный. Мне хорошо. Мысли гаснут, а соски горят. Но только миг. За радостью следует тревога. — Я ещё не хочу, — бездумно обнимаю подушку, смотря в глаза-хамелеоны, при искусственном свете кажущиеся серыми, словно корка грязного льда, внезапно поросшая поверх зелёной радужки. — Тебе необходимо. Позже, если проснёшься, я дам успокоительное, включу свет, мы поговорим. Засыпай, крошка Дэ, и постарайся не думать ни о чём лишнем. — Постараюсь, вот только… — я всхлипываю, давлюсь очередным вымученным глотком воздуха и, едва сдерживая истерику, заваливаюсь на спину, — Марти, пожалуйста… Пусть Кристина подождёт хотя бы одно воскресенье? Блять, я прошу тебя! Моя полярная звезда светит неоновым светом. Я вижу, как он отражается в блеске проклятых глаз, на окраине успеха, среди пиратов и русалок, голода и красоты — в одном-единственном для меня человеке. Хочу запомнить каждое мгновение, проведенное с ним, запечатлеть их все, как муху в янтаре… И когда-то, лет так в пятьдесят, я буду вынуждена только этим и жить, проводя время с нелюбимым мужем и нежеланными детьми. Благо, Кристина тоже не навсегда. И Алан Чарльз Уайлдер включительно: насколько мне известно, у лисёнка появились «сольные» мечты. Всё в этой жизни находит свой неизбежный конец: беззаботное детство, издевательства в школе, период тяжёлой простуды, юность… Милость сменяется на гнев.

* * *

Всматриваясь в темноту декабрьского утра, я понимаю, что оказалась под ним, ещё когда спала. Внутри всё беспрерывно сокращается, эти пульсации отдаются во взмокших висках — сегодня Мартин особенно усердствует и, судя по ощущениям, он поленился искать презервативы. Несоизмеримо крупный член просто уничтожает меня, однако, испытываемой мною ад нельзя назвать болью; возможно, это и больно, но жаркое сопение над ухом выступает в роли Лидокаина. — Тише, тише, тсс… — робко подаю голос, елозя кончиком носа по бархатной обивке дивана, и начинаю поскуливать, не в силах совладать с инстинктами, взявшими верх теперь и надо мной, — Подожди… — стараюсь приподнять бёдра, дабы подстроиться под блондина, но тут же оказываюсь вколочена обратно. Он дышит, как взбесившийся кобель, словно спасённый утопленник, захлебнувшийся в своих же слюнях, и эта его аффективная реакция, являющаяся ответом на все неозвученные вопросы, напрочь лишает меня рассудка… Ещё, ещё; глубже, быстрее, дольше. Так скользко, так… Вот-вот обмочусь от испытываемого наслаждения.Бабочки в воспалённом желудке сталкиваются друг с другом и бьются на осколки-лезвия. Я исподволь кончаю раньше. Этому способствует множество факторов, таких как удушающая хватка поверх напрягшегося горла, язык, скользящий в ухе, и скупая, несколько даже болезненная стимуляция. Нет, вещества не приносят такого удовольствия. Вот он, настоящий кайф — со слюнями изо рта и закатывающимися наверх глазами. Передозировка яркими ощущениями угрожает глубокой отключкой, а сперма внутри — незапланированной… Блять, до чего же это страшное слово. Прикусываю язык, а Мартин — моё плечо. Произошедщее заслужено мной. Более чем, если на то пошло… Раньше мы занимались любовью, но сейчас меня просто ебут, заботясь исключительно о своих ощущениях. И это правильно; чем больнее — тем лучше. Единственный видящийся мне выход — плыть по скорому течению, держа в голове слова его песен, ведь рифмованные строки — всё, что у меня осталось.

* * *

В праве ли я журить верующих олухов, если сама предпочитаю миру сны? Мы — лишь творческая обслуга для тех, кто, в отличие от нас, ничего не смыслит в красоте, но знает, где пролегла вена, и как глубоко прокусить. Запах хлора раздражает трепещущие ноздри. Я обнаруживаю себя в промозглом коридоре наркодиспансера. Стоящая напротив зарешеченного окна, рисую свастику и члены на запотевшем стекле, а вторая рука поглаживает медленно, но верно округляющийся живот… Четвёртый месяц беременности, лишь пятый день реабилитации. Разочарование приносит облегчение. Вершина мира оказалась палубой первого класса, но имя корабля остаётся прежним – всё ещё Depèche Mode, не Титаник.