В поле у межи

…и кому какое дело, если у межи кто-то целовал кого-то вечером во ржи?..

Он идет, привычно цепляя пальцами колосья, приминая босыми стопами свежую, почти нехоженную тропу. Кто-то прошел здесь раз или два до него, кто-то придавил сор и сухостой к теплой живой земле; прошел, не оставив запаха, словно и не человек. Он идет по чужому следу и сворачивает на половине пути, прокладывая собственный, то ли слыша, то ли чувствуя, как его зовут в тишине чьего-то поля. Поле бескрайнее, блекло-золотое в закатной хмари. Поле пахнет травами, зерном, мелким зверьем. Запах тяжелый, с хлебным осадком, разливается в груди рыхло и зыбко, и острее от этого чувствуется горячая, короткая нотка, словно раскаленной иглой кольнули в солнечное сплетение. Так пахнет один: старыми клетчатыми рубашками, стоптанными кедами, смазочным маслом для протезов, кривыми улыбками и кожей в бледных веснушках, больными сквозными взглядами. Немного одеколоном, немного больницей, сильнее — одиночеством. Первыми руки находят руки, потому что Слепой идет с закрытыми глазами, идет по наитию и протягивает ладонь навстречу, когда чужое присутствие врезается в него наотмашь, кружит голову, слабит колени. Холодным носом Слепой жмется в ямку меж чужих ключиц, коротко лижет, прикусывает, справедливо получает костяшками под ребра и замирает, глубоко дыша, прильнув ко влажной соленой коже у шеи. — Ты хотя бы моешься? — ворчливо спрашивает Сфинкс, путаясь длинными пальцами в волосах на затылке, хриплыми словами — в прядях у виска. — Я отведу тебя к реке, — вместо ответа обещает Слепой. Он знает, что Сфинкс на это покачает головой, они оба знают, что к реке ему дороги нет, как и глубже хотя бы на шаг, только окраина, только граница, золотое поле и дом, который Слепой привык считать своим, забегаловка у дороги и холодные пустыри. Скользнув свободной — еле хватает сил отнять от острой широкой лопатки — рукой в карман, он вытягивает темный блестящий камешек на длинной суровой нити, и Сфинкс понимающе склоняет голову. Амулет, случайно найденный в ящике стола, скользит с голого затылка по длинной шее, чуткими нервными пальцами прячется под ворот, как в детстве, как будто им снова десять и они вновь делят на двоих огромную тайну. Камешек чуть выпирает под футболкой, и Слепой накрывает его ладонью, кончиками пальцев легко касаясь ключиц, — так, что у Сфинкса сердце подпрыгивает под горло, с тупой болью стукается и летит обратно. Он выдыхает сквозь зубы и кидается на Слепого голодным остервенелым коршуном, грозясь расквасить губы натиском, зубами выбить зубы, но Слепой слишком давно готов к этому, чтобы поддаться, и горячий рот встречает с неменьшим жаром, вплавливая ладони под чужие лопатки, неловко ступая босой ногой на носок старой кеды. Они целуются так жадно, что у Слепого трескается уголок рта, и к слюне и пару спешных выдохов пристает кислый металлический привкус, медно оседая у корня языка. Своей тропой, добела сжав в ладони чужое запястье, Слепой ведет Сфинкса к дому, который привык считать своим, по грудь утопая в темной, похолодевшей от вечернего сумрака ржи…