Заветное желание

Когда Эдди впервые увидел ЕГО, он не испытал ничего особенного. Просто красивый парень — не симпатичный, а именно красивый, это Эдди про себя отметил сразу. Он видел много симпатичных и красивых парней, и у него ни разу в груди не возникало каких-нибудь странных ощущений, как и в тот раз. Может, это потому что он, мать его, оказался в незнакомом, другом мире, в который его затащил Роланд, сидя у него в мозгах — если так можно было выразиться, хотя почему нет, ведь так все и было. Или, может, это потому что ОН еще не принял человеческого облика, защищая бесчувственное тело Роланда от опасности, закрывая его своими огненными двухметровыми крыльями, пока душа стрелка путешествовала в другом измерении. Но даже когда ОН обернулся человеком, Эдди не подумал ни о чем таком, кроме:"Красивый парень. Действительно красивый». И все. Они долго шагали бок о бок, преодолевая на своем пути трудности, и ОН не раз спасал Эдди жизнь. Как-то раз, когда у них кончились хорошие патроны, Эдди взял камень побольше и пошел к линии прилива — поохотиться на «омаров». Вообще-то тогда была очередь Роланда, но тот стал совсем плох, лежал и бился в лихорадке, бормоча что-то невнятное во сне. Эдди удалось прикончить одну жирную тварь, которой хватило бы всем троим для сытного ужина, но другая тварь у него за спиной уже заносила свою острую, как бритва, клешню, чтобы оставить Эдди без лодыжки. Сзади послышался хруст и что-то вроде жалобного противного писка, а обернувшись, молодой мужчина увидел, как расползаются по песку внутренности «омара». Эдди оторвал взгляд от испачканного внутренностями песка и увидел глаза. ЕГО глаза, похожие на золотой шелк, с такими же чудесными переливами. Глаза, засасывающие, словно янтарная смола, берущие в плен. Глаза, которые не отпускали, в которых казалось мог утонуть весь мир, в которых утонул и Эдди. Говорят ведь, что спасение утопающего — дело рук самого утопающего, так вот, Эдди и был тем утопающим, но спасать себя тогда он даже не собирался. Эдди помнил, как ОН сказал ему тогда:"Ты зазевался, Эдди». Голос должен был звучать строго, но в сознании Эдди он почему-то был мягким, как бархат. С того момента молодой мужчина все чаще поглядывал в ЕГО сторону, хотя сам иногда и не осознавал этого. Он мог опомниться лишь тогда, когда ловил на себе снисходительный взгляд драгоценных глаз (Эдди так назвал их про себя, ведь цвет их так походил на золото. Позже он поймет, что не только поэтому). В такие моменты он ругал себя за слабость. Как-то раз они сидели у костра, а в небе мерцали мириады звезд. Но любовался ими только один, взгляд другого был прикован сначала к золотистым волосам, в которых гулял легкий ночной бриз, из-за чего они походили на поля зрелой пшеницы. В них хотелось зарыться лицом и вдыхать этот потрясающий запах солнца бесконечно. Потом взгляд опустился к драгоценным глазам, в которых, как в водной глади, зависло отражение ночного неба. Затем чувственные губы, похожие на пышные бутоны розовых кустов и, наверняка, такие же сладкие. Вздымающаяся от мерного и глубокого дыхания грудь, сильные, но нежные руки. Эдди знал силу этих рук, они могли разломить пополам плоды неизвестного ему дерева, хотя ОН как-то и говорил Эдди его имя, но мужчина тогда был увлечен тем, как легко и соблазнительно шевелятся розовые губы. Эти плоды были прочнее камня, и Эдди тогда не смог открыть один такой, но нежные руки мягко остановили его, как заботливый учитель ставит на путь истинный своего ученика. Мужчина тогда подумал, что он отдал бы все на свете, лишь бы еще раз испытать на себе нежность ЕГО рук. Когда они дошли до второй двери, а Роланд оставил их вдвоем на пляже, несмотря на угрозы Эдди перерезать стрелку глотку, у того еще была ломка, и ему просто необходимо было ширнуться. Мужчина со злости вытащил кинжал из ножен на поясе Роланда и занес его над горлом Стрелка. На мускулистой шее билась венка, упрямо поддерживающая жизнь в бесчувственном теле. Эдди помнил, как ОН тогда сказал:"Эдди, ты ведь не будешь этого делать?». Тогда руки мужчины сами выронили нож и беспомощно опустились на колени. Щеки вдруг вспыхнули огнем румянца под напором драгоценных глаз. Ему впервые в жизни стало стыдно, по-настоящему стыдно за свое поведение. Даже в детстве, когда мама ругала Эдди за проступки, показывая, как пример, его старшего брата Генри, ему не было так стыдно. Ему вообще не приходилось за все свои двадцать три года испытывать стыд, но ТОМУ потрясающему парню удалось пробудить в мужчине это чувство. Теперь оно регулярно преследовало Эдди, шло по пятам за ним, как смерть следует по пятам за неизлечимым больным, грозясь забрать его в мир вечного сна и спокойствия. Когда Роланд «извлек» в свой мир Одетту/Детту, Эдди понял, что пропал. Нет, он не влюбился в девушку, он понял, что влюбился в Кову. Так ЕГО звали, по-крайней мере так ОН назвал сам себя при их первой встрече. Кову был друидом — хранителем лесов и степей, растений и животных. ОН знал о них практически все, мог отличить ядовитый плод от съедобного, знал какими травами лечить тот или иной недуг. Как ОН встретился с Роландом? Да очень просто. Стрелок спас ЕГО жизнь и жизнь его народа, когда человек в черном пришел в их земли. Кову поклялся до конца своих дней служить верой и правдой Стрелку, и они вместе продолжили путь к Темной Башне. А как Эдди понял, что пропал? Тоже очень просто. Ему не нравилась Одетта/Детта. Нет, он не испытывал к ней неприязни (хотя о Детте такого сказать было нельзя), она просто не привлекала его, как женщина, а Эдди привлекали почти все женщины (к слову, он целых три года спал с одними наркоманками и шлюхами). Он, хоть и будучи сам наркоманом-героинщиком, мечтал найти достойную девушку, но никак не думал, что сердце его выберет достойного юношу. Эдди не считал себя геем или голубым (или, как выражался Генри, гомиком). Нет, Эдди был «нормальным» парнем. Он не считал себя «не таким» даже тогда, когда, глядя на изящную юношескую спину и спускаясь взглядом ниже пояса, незаметно залезал рукой в штаны, пытаясь представить вместо своей руки чужую. Он не считал себя геем даже тогда, когда дыхание сбивалось, а во рту пересыхало, если ОН подходил слишком близко. Он не считал себя голубым даже тогда, когда просыпался от жарких снов с НИМ в главной роли, и даже когда ему после этого приходилось стирать штаны, потому что кто-нибудь обязательно заметил бы, как говорится, на самом интересном месте мокрое пятно. И, наконец, он не считал себя гомиком даже тогда, когда Детта говорила ему:"Что это ты уставился на того мелкого, беложопый? Хочешь попробовать его стручок на вкус? Так иди, чего же ты ждешь, лапонька? Давайте, поиграйтесь своими грязными палками!». В такие моменты Эдди начинал весь гореть, потому что слова Детты точь-в-точь повторяли его собственные желания. Но он, пытаясь не подать вида, что его тронули слова этой твари, отвечал ей просто:"Заткнись!», — на что она разгоралась громким противным хохотом. В такие моменты Эдди украдкой смотрел на Кову, пытаясь понять, какую реакцию вызвали у него слова Детты, и иногда мужчина замечал на щеках у парня неровные алые пятна, но потом, лежа в ночи у костра, думал, что ему просто показалось или, что свет упал не так. В те редкие моменты, когда к ним возвращалась Одетта, они с Кову могли беседовать часами о всяком: о нужном и ненужном, о глобальном или совсем ничтожном — это было не важно. Для Эдди важно было то, что темнокожая девушка забирала слишком много ЕГО внимания, и Эдди это не нравилось. Совсем не нравилось. Обычно он не испытывал к Одетте даже самой малой доли неприязни, но в такие моменты, когда ОН и она были буквально поглощены беседой, Эдди ее просто ненавидел. В такие моменты он мечтал зашить Одетте рот, чтобы она больше никогда не смогла произнести ни звука, тогда бы Кову не вертелся так возле нее. По правде говоря, Эдди никогда и никому в своей жизни не желал зла, разве что убийце Генри и этим «омарам», которые с наступлением темноты выползали на берег, задавая темноте и звездам над головой свои непонятные и смертоносные вопросы. В сознании Эдди до сих пор звучало это:«Дад-а-чак? Дуд-а-чум?» И каждый раз, когда он вспоминал это, его тело покрывалось мурашками. Нет, не теми мурашками, какими его тело покрывалось тогда, когда он, глядя на почти потухший костер, на пике наслаждения шептал в ночи ЕГО имя. Нет. То были липкие, холодные мурашки отвращения. И Эдди было совсем невдомек, что его временная злость к Одетте была ничем иным, как ревностью. В один очень не прекрасный день Кову полетел на разведку, чтобы узнать — далеко ли им еще идти до следующей двери, ведь толкать коляску, даже с помощью Одетты, было непросто, и к концу дня спины всех троих болели так, как болит во рту гниющий зуб. Эдди было так тоскливо смотреть на парящую в небе фигуру крылатого лиса, улетающего все дальше и дальше за горизонт. Мужчина тосковал и тогда, когда вечером все они сели есть, а ему кусок не лез в горло, потому что не было рядом драгоценных глаз, не было стройной юношеской фигуры, и когда мужчина засыпал, его с дикой силой обуяло желание снова украдкой поцеловать венку на виске, спустится невесомым поцелуем по красивой шее, захватывая губами сонную артерию, а, спустившись еще ниже, последний раз, как будто желая спокойной ночи, поцеловать так небрежно оголившийся изгиб плеча (по правде говоря, иногда Эдди сам брался за ворот рубашки и обнажал гладкое юношеское плечико). И Эдди вовсе не догадывался, что в такие моменты ОН только притворялся спящим. Когда же мальчик-друид вернулся, счастью Эдди не было предела, и он, забывшись, в порыве чувств, чуть не бросился ЕГО обнимать, но вовремя опомнился и лишь с улыбкой посмотрел в уже родные глаза. Эдди в очередной раз разозлился, когда ОН подошел к Одетте и обнял ее. Именно тогда мужчина понял, что ревнует. Эдди во всех деталях запомнил ИХ ночь. Ночь, когда ОНИ стали одним целым. Тогда Кову позвал Эдди помочь ему с поиском воды, так как у них осталось всего пол бурдюка живительной влаги. Этого вполне бы хватило до следующего привала, но ОН решил перестраховаться — на случай непредвиденных обстоятельств. Той ночью ОНИ не вернулись к месту привала. Все произошло как-то само собой. ОНИ просто забрались на пригорок, чтобы лучше видеть окрестности, укрытые тенью вековых деревьев, и Кову вдруг воскликнул:"Смотри! Смотри, Эдди!», показывая куда-то ввысь. В ночном небе над ними ярко сияла звезда, затмевая своим призрачным светом остальные более мелкие звездочки. — Правда, красиво? — спросил тогда ОН. — Да, — ответил тогда Эдди. Глядя на эту звезду, он задавался вопросами — почему они с Кову не могли повстречаться раньше? Где был ОН? Где был сам Эдди? Чем они дышали? Что делали? Он посмотрел на Кову. ЕГО лицо, поднятое к небесам, было красивым до невозможности, до жути, истинно красивым в мягком звездном свечении, но об этой красоте не ведал тот, который был отмечен ею, он лишь смотрел на небо широко распахнутыми глазами и тихо смеялся. Таким Эдди ЕГО еще не видел. Именно в этот вечер, в эту ночь Кову вдруг стал другим, каким Эдди его еще не знал. Обычно ОН был серьезным, немного печальным и иногда с тоской поглядывал в сторону моря, как будто где-то там, за его пределами было то, что ЕМУ действительно очень дорого. Но сейчас, при свете звезд был особенный момент. — Вижу первую звезду, по секрету ей шепну, — произнес вдруг Эдди и умолк, переводя взгляд блестящих карих глаз на юношу. — Ты знаешь откуда это, Кову? — Нет, откуда? — конечно, ОН не знает. Откуда ЕМУ было это знать. Друид ведь из того мира, где даже не знают, что такое кино. Когда Эдди сказал ЕМУ, что существует такая штука, Кову так искренне удивился, а мужчина тогда рассмеялся, на что в ответ получил теплую полуулыбку. — Тогда повторяй за мной. Вижу первую звезду… — Вижу первую звезду, — эхом отозвался ЕГО бархатный голос. — По секрету ей шепну, — вдруг они произнесли это в унисон, и Эдди удивленно посмотрел на НЕГО. — А говоришь, что не знаешь. — Мне кажется, я где-то уже это слышал, — произнес юноша, тоже глядя Эдди в глаза. — У нас так загадывают желание в Самую Звездную Ночь В Году. Мы верим, что желание, загаданное в эту ночь обязательно сбудется. Эдди не смог сдержать эмоций и накрыл своей рукой ЕГО руку, ожидая сопротивления, но его не последовало. Вместо этого мужчина почувствовал, как чужая рука сильно, но нежно сжимает его руку. И тут слезы потекли из глаз обоих, потому что они наконец разрушили стену, которую раньше не могли преодолеть. На этот раз они вместе продолжили: — У меня, звезда ночная, есть желание одно. Я тебе его доверю, пусть исполнится оно… Чтобы ты всегда был рядом со мной. Только ты, — подумал про себя Эдди, и, как это ни странно, Кову подумал о том же самом. Они и сами не заметили, как потянулись друг к другу за поцелуем. Это был самый жаркий поцелуй в жизни Эдди, потому что все тело просто горело огнем, когда Кову отвечал на каждое прикосновение его губ прикосновением своих. Эдди буквально сорвал с юного тела рубашку, которая только раздражала. Эдди помнил, как плавилась под его губами, словно сливочный пломбир, гладкая кожа. Как горели бархатные щеки, когда мужчина целовал кубики пресса, спускаясь влажными поцелуями ближе к заветному месту, которое он не раз видел в эротических снах. Но то, что он увидел в реальности, понравилось ему больше. Собственные штаны уже давно стали тесными в «том самом месте», и когда Кову потянулся к пряжке ремня, мужчина на полном серьезе не поверил своим глазам. Ему казалось, что это очередной эротический сон, и он просто уснул под светом звезд, изнуренный поисками воды. Но что бы ему там ни казалось, все это было на самом деле. Их сомкнутые руки, закатанные в блаженстве глаза, жаркие стоны — все это было реальным. Эдди толкался в обволакивающее нутро и плакал. Плакал как никогда в жизни, потому что наконец наступило облегчение, а еще и потому, что он ничего подобного не испытывал до этого момента. Быть одним целым с НИМ было не просто замечательно, восхитительно и прекрасно, это было самым лучшим ощущением на свете. Эдди почему-то показалось, что никто и никогда, кроме него, не сможет этого испытать, потому что рядом с ними не будет этого удивительного юноши. Когда же Эдди на пике наслаждения целовал сладкие розовые губы и бархатные щеки, он почувствовал на них солоноватый привкус слез. Драгоценные глаза были влажными и блестели, отражая звездный свет. Эдди тогда показалось, что этот свет может осветить все темные уголки этого мира. И Эдди поцеловал ЕГО снова. Поцеловал так, как не целовал никого и никогда, так, как будто этот поцелуй — последнее, что он сможет сделать в своей жизни. Потом, когда чужие галактики закружились над ними в своем медленном танце, они оба уснули мирным сном, укутавшись в объятия друг друга. Эдди лежал на спине и смотрел на ИХ звезду. Звезду, которая связала их воедино навсегда. И совсем не важно, что ОН опять улетел на разведку. Скоро ОН вернется, и тогда они опять загадают свое одно единственное заветное желание. Одно на двоих. Загадают и сольются в сладком танце любви, а потом уснут, а сон их будет хранить ИХ звезда, благословляя союз двух сердец своим призрачным светом.