колокольчики

Сокджин совершенно не был готов к появлению Намджуна в его жизни. Зачёт, реферат, доклад — пожалуйста, билеты — сколько угодно, вызубрить стих, даты правления президентов США — без проблем, убраться в доме — даже не заикайтесь. Вся его жизнь была расписана по минутам — два часа урока на фортепиано, обед полчаса, дополнительные по корейскому и прости, родной, но слезы после ссоры с преподавателем перенесём на пол-девятого — там как раз есть свободная минутка, а сейчас у тебя математика. Все под контролем, когда ты можешь заглянуть в свой ежедневник и убедиться — ага, сейчас тебе в этот кабинет, занятие через десять минут, ты успеваешь все сделать. Жизнь не стоит на месте, она медленно, аккуратно отмеренными шажочками идёт вперёд — и Сокджина все устраивало. Родители им гордились, учителя ставили в пример, впереди его ждало гордое будущее с приличным заработком и скучноватой, но безопасной и спокойной работой. А потом появился Намджун. Вот так вот просто — постучался в дверь и ввалился в кабинет растрепанным ураганом, выпалив "здрассссьте, я переведенный студент", введя в ступор преподавателя и в восторг учащихся. А потом, получив разрешение войти в виде медленного размеренного кивка, вразвалочку прошёлся мимо парт, присматриваясь, куда бы присесть. Девушки зашушукались, и одна из них было уже махнула ему рукой, приглашая на свободное около неё место, но не успела. — Здесь свободно? Сокджин поднял голову и, покусывая ручку, взглянул на улыбающегося новенького. Кажется, уже тогда он понял, что, ответь ему нет, он не отступится и все равно сядет на стоящий рядом стул. Ему дела особо не было — ну, сидит и сидит, главное чтобы не мешал записывать под диктовку понятия. Намджун и правда не отвлекал — болтал ногой, глядел в окно, подмигивал хихикающим студенткам и сидел в телефоне, иногда все-таки что-то чиркая в тетради. А еще неизменно садился рядом. На любой паре. Даже на физкультуре на скамейку рядом присаживался, приводя за собой длинный хвост поклонниц и "корешей" — и Сокджин лишь вздыхал, прикрывая глаза и игнорируя всякий шум. Вот не сдаст осеннюю сессию – и вылетит. А Намджун вряд ли сдаст, учитывая уровень его работы на уроке, потому беспокоиться не о чем, скоро наступит долгожданное спокойствие. Но Намджун сдаёт. Удивительно, но сдаёт — ещё и с отличием, и его нахваливает зам кафедры. Он даже обскакивает Сокджина — тому-то попадается билет, который он с трудом выучил в последнюю очередь. И Сокджин злится совсем немного, спихнутый с пьедестала. У него нет такой харизмы или обворожительной улыбки, он не умеет так лихо флиртовать и улыбаться сразу всем и сразу, он может лишь быть лучшим в учебе — и даже тут новенький утирает ему нос. Сокджин бесится и почти забивает на игру, но в последний момент все-таки садится за инструмент. Не хочет выбиваться из ритма. А потом Намджун садится к нему за обедом и протягивает учебник по английскому: — Ты забыл в аудитории, — и добавляет: — Нас поставили в пару на проекте. — Нас поставили или ты попросил? — кисло интересуется Сокджин. Так, несерьёзно. Пытается третий или четвёртый раз за жизнь пошутить. И совсем не ожидает того, что Намджун, фыркнув, кивнет. — Ты свободен по понедельникам? В понедельник по вечерам Сокджину всегда нужно в театр или концертный зал, и он пропускать это, вообще-то, не имеет права, но он кивает прежде, соглашаясь, чем осознает это, а потом идти на попятную уже поздно — Намджун встаёт, складывая грязные после еды палочки в тарелку. — Отлично, я зайду за тобой в шесть. — Зайдёшь? — Сокджин растерянно моргает, заставляя Намджуна снова засмеяться. — Ну да? Не будем же мы на расстоянии делать проект. На углу моего дома есть вкусное кафе, там и позанимаемся, если ты не против, конечно, — и зачем-то как-то приторно тянет: — при-и-и-и-инц. А потом уходит, оставляя Сокджина  в непонятках жевать салат.

***

Намджун ломает все. Сначала он забирает себе те часы, которые Сокджин должен проводить в театре — а вместо этого он пьёт кофе в тихой забегаловке, споря о том, как лучше написать вступление. Это всего-лишь сто двадцать минут... пока в один день Намджун не обнаруживает, что проект нужно написать в два раза больше, чем им казалось, и время, которое он проводит в кафе, увеличивается. Сокджин почти не чувствует угрызения совести, когда рассказывает матери, как сильно ему понравилось последнее представление и по её доверчивым кивкам он с удивлением понимает, что лгать, оказывается, не так сложно, как ему казалось. И не так ужасно — во всяком случае, небеса не разверзлись и не поглотили его. Дальше в жертву идет литературный клуб, который он все ещё зачем-то посещает — Намджун замечает, что осталась всего неделя, и им нужно работать в темпе, потому теперь в своём ежедневнике Сокджин зачеркивает графу "с пяти до семи", ничего не записывая взамен, и улыбается. Страница теперь немного грязная, но так выглядит даже лучше, чем раньше. После сдачи проекта, получив свою законную "отлично", в понедельник Сокджин подходит к кафе и, поднимаясь по ступенькам, осознает, что ему больше не нужно сюда приходить. Но в следующую секунду он замечает в углу, где они обычно сидели, машущего ему Намджуна. — Зачем ты пришёл? — вместо приветствия спрашивает Сокджин, снимая сумку с плеча. — А ты? В глазах у Намджуна пляшут огоньки, и это притягивает сильнее самой интересной книги. Карандашный след пролегает вдоль дополнительных лекций по корейскому, собраний клуба юных историков и незаметно подбирается к фортепиано. Сокджин медлит совсем немного, прежде чем черкнуть — Намджун уже ждёт его на улице с двумя шлемами и своим потрепанным мотоциклом, чтобы в следующий час гнать на предельной скорости, заставляя своего пассажира визжать, а потом отвезти его домой, не доехав квартал, чтобы родители не увидели — и, ухмыляясь, наклониться близко-близко, вгоняя в краску, прошептав на ухо: "хорошо кричишь". Сокджин думает, что это все как-то все-таки неправильно. Скоро Новый год, и с первого января он клятвенно обещает себе вернуться к привычному темпу жизни, с театральными понедельниками, двумя часами фортепиано в день и бесконечной зубрежкой. Без всяких там переведенных студентов. А потом он сбегает на Рождество. Он не хотел, честное слово. Но просто с одной стороны мать узнала о его прогулах, кричит страшно и угрожает волосы выдрать, позорнику семьи, а с другой — сообщение от Намджуна, что он ждёт, и выбирать даже не приходится, Сокджин даже не думает, когда хватает под руку рюкзак, кидает туда зарядку с паспортом и выскакивает на улицу в одном свитере, пока вдогонку слышит гневные вопли родителей. Он пробегает совсем немного — метров двадцать, даже не успевает осознать, как ему холодно, прежде чем его хватают за запястья и на плечи набрасывают куртку, насильно застегивая. — Сбежал? Намджун смотрит дразняще и ехидно, сложив руки на груди, и Сокджин нихрена не жалеет о содеянном. — Сбежал. Возможно, его посадят под домашний арест, когда он вернётся, как маленького ребёнка, или постараются ограничить любое его пребывание где-либо, кроме университета, или вообще насильно переведут в другое учебное заведение — вариантов множество, и Сокджин не сомневается, что одним из них его родители попытаются воспользоваться. Только вот теперь он понимает, что ключевое слово здесь — попытаются.

***

*** До рождества остаётся чуть больше двенадцати часов, когда они заходят в круглосуточный супермаркет, и Сокджин восторженно оглядывает все вокруг. Всё такое новое, незнакомое, неизведанное, и все можно трогать и разглядывать... — Такое чувство, будто ты первый раз в таком магазине, — фыркает Намджун. — А я и впервые,— бормочет Сокджин. — Нам всегда все привозили на дом, все продукты, или ездил водитель. Намджуна, кажется, так и подмывает на какую-то ехидную шутку про богачей, но вместо этого он лишь покачивает головой и говорит: — Тогда пошли и оторвемся. Слушай правила: бери все, что тебе нравится, и тащи в корзину. — Всё? — неверящим голосом переспрашивает Сокджин. — Всё. Дважды просить не стоит. У Сокджина глаза разбегаются, он в ребячьем, практически диком восторге — тянется к одному, другому, хватает все-таки с полки печенье и выдыхает изумленно, когда видит его абсолютно смешную цену. Он привык к большому количеству нулей на конце, а тут вполне себе скромные цифры. С каждым стеллажом он становится все смелее, и Намджун, посмеиваясь, наблюдает, как Сокджин бросается от полки к полке, хватая чай, крекеры, замороженную курицу — и останавливается у ряда со стеклянными бутылками, в красивых и не очень упаковках. — А это... — А это, малыш, — Намджун наклоняется к чужому уху, — вишенка на торте самостоятельности. Сокджин восхищён настолько, что не замечает на своей талии тёплые руки. Квартира Намджуна маленькая, всего в одну комнату, но тут вполне помещается раз, два, семь человек — столько народу получается, когда хозяин жилища вместе с взбудораженным и покрасневшим от мороза Сокджином вваливается в дверной проем. — Сокджин, это мои кореши, — представляет Намджун, сбрасывая с себя шарф. — Ребята... это Сокджин. — Тот самый? — хмыкает худощавый парень в чёрной майке, привалившись о явно видавший виды шкаф. — Который... — О-о-о, — глубокомысленно кивает юноша с бантом Минни Маус на голове. — Захлопнись, — рычит Намджун и тут же как-то нежно обращается к растерянному Сокджину: — Не бойся, они придурки, но хорошие. Сокджин не боится. Юноша с бантом оказывается Тэхеном с дизайна, худощавый в майке — Хосоком, который на первый взгляд кажется высокомерным, а на деле он улыбчивый и смеётся с любой херни, которую любит сказать Чимин — ещё один из "корешей". Чимин похож на ребёнка, а ещё больше — на человека, который вмажет, если ты его так назовёшь, потому Сокджин благоразумно оставляет свои ассоциации при себе. Ещё тут Чонгук с фотографии и Юнги, который кажется самым разумным, а ещё он учится в консерватории и с ним Джин проводит беседу о классике целых пять минут, а потом они переключаются на недавний камбек у TWICE, и о Моцарте забывают без угрызений совести. В квартире шумно, все снуют туда-сюда, тащат на стол принесенную еду, вредную и не очень, Чонгук уже втихую подбухивает алкоголь, который у него тут же забирает Хосок — "рано ещё, ребёнок, на часах и восьми нет" — Чимин  и Юнги развешивают последние украшения. Сокджин и Тэхен сталкиваются в коридоре, и последний внезапно вытягивает руки вперёд, останавливая, и поднимает палец вверх. — Ты знаешь, что это? Сокджин поднимает взгляд и видит перед глазами веточку с зелёными листьями и несколькими красными ягодами. Он не может понять, декорации это, или настоящий цветок, и пытается спросить об этом Тэхена, но внезапно обнаруживает его лицо слишком близко к своему: — Ты чего? — растерянно вздрагивает он. — А под омелой, вообще-то, принято целоваться! — торжественно объявляет Тэхен и хихикает: — Но Намджун, если первым не будет, меня прибьет. — Что значит пе... В следующую секунду Тэхен слюняво чмокает Сокджина в щеку и, не прекращая тихо фыркать, как котенок, исчезает в дверном проёме, присоединяясь к уже устраивающимся на полу, кровати, стульях ребятам. Джин непонимающе пялится в стену и поглаживает поцелованную щеку, пока не слышит громкое хосоковское: — Хен, ну ты идёшь? Хен – звучит гордо.

***

*** Сокджину тепло и уютно, ему в голову совсем немного ударяет алкоголь, и шум взволнованных праздником ребят его совсем не напрягает — так даже лучше. Он впервые за свои двадцать лет чувствует себя на месте. Он знает всех этих людей всего лишь несколько часов, но уже чертовски любит их. Чонгука, фотографирующего каждое мгновение, силясь поймать кадр, немного чудного, но очаровательного Тэхена, сонного, ворчащего на всех Юнги, энергичного Хосока, который "давайте на спор прыгать в снег!" и "в чью жопу я засунул свой вискарь?", Чимина, который ведёт себя чуть тише, чем остальные, но не кажется от этого лишним, а ещё... А ещё Намджун. Который пришёл в начале сентября в университет Сокджина, его жизнь и заодно сердце. Вот так вот отвратительно нагло, прямо как сейчас, когда, сидя на кровати, прижимает к себе полулежащего хена. А тот и не против ни капли. Намджун сломал все его режимы и ежедневники, прокатил пару десятков раз на мотоцикле и тележке, которую они успешно все-таки украли из магазина (оставив стоять в подъезде), научил его жить без распорядков и ради себя. Сокджин не знает, как его благодарить — у него даже подарков никаких нет, кроме вот этого вот странного и непонятного, которое рождается в нем, кажется, в эту самую секунду, когда до Рождества чуть меньше десяти минут, алкоголь уже кончился и еда тоже, и в воздухе плавает что-то мягкое и теплое — не потрогать, не услышать, но почувствовать можно. — Сейчас салют будет! — объявляет шумно  пришедший из туалета Чонгук. — Салют! — вдруг взбудораженно восклицает Чимин, и его поддерживает Тэхен громким "А!". — Пошли смотреть! Они высыпают на балкон разваливающейся кучкой, цепляются пальцами о ледяные перила и тычат пальцами в небо. Сокджину слишком лениво и хорошо идти за ними — Хосок, вставая последним, выключает свет, перед этим зачем-то подмигнув, и сейчас комната находится в темноте. Намджун поглаживает Джина по волосам, и тот практически засыпает, сквозь веки рассматривая силуэты ребят на балконе, как вдруг слышит хриплый тихий голос: — Слушай, сейчас будет фейерверк. Сокджин зевает и нехотя приподнимается, воспринимая это сигнал к тому, чтобы присоединиться к остальным, но его тянут за рукав и он падает снова на кровать. Растерянно оглядывается на Намджуна — а тот разворачивает его лицом к себе, пальцами нервно по бёдрам постукивает. Нервничает. — Под салюты обычно дарят друг другу, вроде как, подарки... — У меня для тебя ничего нет, — со вздохом перебивает Сокджин. — Прости меня... — Нет, — торопливо продолжает Намджун, — ничего и не нужно. Правда. То, что ты сегодня пришёл, уже лучший подарок. И Сокджин даже в темноте видит его улыбку. Краем уха он слышит что-то похожее на "Вы сейчас все пропустите!" и затем "Чонгук, блин, не мешай им", но даже не обращает внимание — от того, что он сейчас в полном мраке рядом с Намджуном так близко, захватывает дыхание. Чужие пальцы ползут по одеялу, захватывают его ладони и сжимают крепко, тепло. Две секунды до Рождества. — Я хочу, чтобы ты запомнил этот праздник, — шепот. — Именно этот. — Намджун... — Закрой глаза. Сокджин слушается. На фоне играет заботливо поставленная Юнги "Carol of the bells", ненавязчиво, но красиво, и почему-то появляется мысль, что под такую песню в зимнюю ночь обязательно нужно целоваться. — Ты когда-нибудь слышал эту песню? — Только в классической версии, честно говоря. Перед глазами мелькает снежинка, которая опустилась сегодня на нос, когда они выходили из магазина. Обращать внимание на такие мелочи впервые в жизни дико странно — но она была невероятно красивая. Прямо как... — Тебе нравится? Сокджин улыбается и честно признается: — Очень. Когда на улице взрывается первый салют, и слышатся восторженные крики, на губах он чувствует что-то мягкое, горячее и настойчивое, и потом понимает — поцелуй. Сокджин восхищенно вздыхает и не отрывается — прижимается ещё сильнее, сжимает руки Намджуна в своих, в какой-то момент обнаруживает себя на его коленях... Он целуется в первый раз, ему не с чем сравнивать, но все равно кажется, что лучше у него никогда не будет — Сокджину так хорошо, что он всхлипывает, чувствует на чужих губах улыбку и понимает, что любое Рождество хочет провести вот так. Вот здесь. С Намджуном. — Ты решил отыграться на мне за все эти двадцать лет? Намджун все-таки ненавязчиво отрывает его от себя, Сокджин мычит недовольно, но с колен слезть его не пускают — захватывают талию в кольцо и прижимают к себе. — Я буду отыгрываться каждый день. Хочешь? — Хочу. Сокджин тянется ещё, но Намджун ловко уворачивается и снимает его с себя, встаёт с кровати и тянет на балкон — досматривать последние фейерверки. Ребячий восторг у ребят до сих пор не утих, кажется, они вообще ничего не заметили — разве что Хосок как-то понимающе улыбнулся, обернувшись на их шаги. Сокджин восторженно кричит, когда видит, как в небе распускается невероятный красоты цветок, а за ним ещё один — и весь небосвод похож на один большой огненный сад. Снег все идёт, на улицу высыпает все больше и больше людей, полюбоваться салютом поближе, а на талии тёплые руки и все хорошо. Намджун прижимается нежно-нежно и шепчет: — Малыш? — Да? — Сокджин знает, что это ему, и не ошибается. — С Рождеством. В новогоднюю ночь счастливый смех кажется эльфийскими колокольчиками.