Брок и похищенное Рождество

Брок нетерпеливо посматривал в иллюминатор джета, хоть умом и понимал, что ну никак не окажется дома раньше, чем через три часа. Ему было плевать. Миссия была нудной, грязной, и теперь ему хотелось Рождества, гимнов, жареной индейки и глинтвейна. Разжечь новый камин, наверняка обвешанный носками, повесить на точно уже наряженную елку символическую новую игрушку, надежно замотанную в пупырчатую пленку, и наконец оказаться дома. Там, где его вот уже полгода регулярно ждали из любой жопы, куда его забрасывало. Как он надеялся — с нетерпением. Закрыв глаза, он почесал давно небритую щеку, прикинул, стоит ли задерживаться на базе для того, чтобы помыться-побриться и прибыть к своим во всеоружии, и, так ничего не решив, задремал. На базе было тихо — еще бы, в Сочельник оставались дома даже самые активные причинители добра вроде Коулсона, поэтому, все-таки приняв нормально душ и укоротив триммером щетину, Брок пожелал сонно моргавшему на лавке Роллинзу счастливого Рождества и сел в машину. Ехать было недалеко. С тех пор, как он сошелся с Кэпом и Зимним, стараясь, впрочем, не особо это афишировать, они переехали ближе к общему месту службы, поселились в большом доме с камином. Аренда, правда, сжирала пятую часть их общего бюджета, но Барнс любил греться у камина, как кот, а Роджерс — возиться весной с садовыми деревьями. Брока устраивал огромный гараж на три машины и отсутствие надоедливых соседей, лезущих в каждую щель. Он не был дома три долгие недели, успел накрутить себя, что не сможет вернуться к Рождеству, их первому совместному празднику такого масштаба, что парни расстроятся, что подарки так и останутся лежать в старом сундуке на чердаке, пока он насаждает волю Дяди Сэма в ебаной пустыне. Но он успел. А потому с легким сердцем залетев в едва успевший открыться гараж, выкатился из машины и гаркнул в приоткрытую дверь: — Я дома! По закону жанра (и по сложившейся традиции) услышать его должен был Барнс, даже из погреба или с чердака, бесшумно материализоваться через мгновение прямо в прихожей и попытаться высосать из Брока душу. В доме было тихо. Брок оглянулся на танк Барнса, даже припылиться успевший в гараже, на “Харлей” Роджерса и, чувствуя как в груди неприятно потянуло, вошел в дом. — Парни? — позвал он, уже зная, что никто не отзовется — в доме было прохладно, пахло старой золой и заплесневелым хлебом. А потому голодное “МЯВ!” Брока не удивило. — Привет, мохношар, — Брок поднял обезумевшего кота на руки, и тот истерично вцепился когтями ему в куртку. — Блядь, худой какой! Тебя что, не… — уже ощущая серьезное беспокойство, Брок, не разуваясь, прошел на кухню, держа кота подмышкой. — Парис, что случилось? — спросил он, конечно не рассчитывая на ответ. — Где Стив и Баки? Барнс тебе чуть не под хвостом лижет, он не мог бы оставить своего красавца одного в доме, хоть Нью-Йорк гори. Кухня выглядела так, будто Стив и Баки пили чай, а потом просто исчезли: две чашки с остатками покрывшегося радужной пленкой чая. Остатки бутербродов, явно сожранных оголодавшим котом. Посуда в посудомойке, уже успевшая “задохнуться”, чего Стив никогда бы не допустил. Просроченное на три дня молоко в холодильнике. Грязная сковорода. Полевая форма Капитана и Зимнего были на месте — в специальном шкафу в гардеробной. Значит, не миссия. Постель не заправлена, в скомканных простынях затерялся ополовиненный баллончик со смазкой. Брок, не выпуская жмущегося к нему кота, потрогал простыню. Сухая, даже запах секса выветрился полностью. Полотенце, валявшееся на полу, тоже успело высохнуть. Учитывая, что в доме было прохладно… — От двух суток до недели, — сам себе сказал Брок, отгоняя панику и доставая телефон. — Должно быть объяснение. Должно, — он быстро набрал номер Джека, молясь, чтобы тот не успел завалиться спать — после миссии он вырубался на сутки и добудиться его тогда было нереально. Брок помнил, как ураган сорвал крышу с его дома, а Джек даже не проснулся, пока Кэтрин, ругаясь, на чем свет стоит, не стянула его с кровати, крепко приложив головой об пол. — Джек, слава яйцам. — Случилось че? — не стал ходить вокруг до около Роллинз. — Моих нет, — хрипло ответил Брок, прижимая к себе Париса. — Машина и мотоцикл на месте, костюмы в шкафу, на хлебе плесень. И кот дома, голодный и испуганный. — Ты думаешь, двух суперлюдей кто-то мог украсть? — если бы Брок не знал Джека лучше, он бы решил, что тот спрашивает абсолютно серьезно. Но Брок знал этого говнюка уже лет двадцать. — Ладно, не кипишуй, — верно понял его красноречивое молчание Джек. — Я знаю, что ты бы на ровном месте не стал волну гнать. — Узнай у Кэтрин, была ли у них миссия. Она точно должна быть в курсе. — Добро, — произнес Джек и отключился. Брок заглянул в ванную, в обе гостевых спальни и даже в “кабинет” на первом этаже. Нигде не было ни единого следа борьбы, спешки, крови. Все окна были плотно закрыты изнутри. Как и дверь, ведущая не в гараж, а на крыльцо. Не просто закрыта на замок, а и на накидную цепочку — Брок с болью в сердце узнал привычку Роджерса и ответил на звонок Роллинза еще до того, как телефон завибрировал во второй раз. — Твои в отпуске с двадцатого. Телефоны отключили, сказали будут в семейном кругу. Их не дергали. Вчера отдел аналитики дозвониться пытался, чтобы поздравить и заодно нагрузить мелочевкой какой-то, но безуспешно. Кэтрин говорит, их начальник рвал и метал, даже домой ехать порывался, но ему напомнили, как Зимний не любит гостей, и… он Романову окучивал, но та его послала. Так что с двадцатого они на службе не появлялись. И на связи, походу, тоже. — Блядь, — выругался Брок, понимая, что ему тоже придется как-то вызнавать, где его любовники. Сначала по частным каналам, а если не выйдет — то и по официальным. Перетряхивать исподнее перед криминалистами. Чужие люди придут в их дом, будут топтаться в грязной обуви, перетряхивать простыни, на которых Стив и Баки трахались. — Спасибо, Джек. — Приехать? — Нет. Я сам. Романовой позвоню, она к Барнсу ближе всех, да и к Роджерсу тоже. И о нас знает. — На связи, — подавив зевок, ответил Джек и отключился. Брок покрутил в руках телефон, достал из шкафа банку кошачьих консервов, отыскал миску, загнанную в дальний угол, и, вывалив в нее мерзкий розовый паштет, стоивший, как фунт хорошего мяса, спустил Париса (Баки иногда называл кота Пирсом и ржал, как дебил, когда тот отзывался) и таки набрал номер Романовой. — Думала, ты сейчас ОЧЕНЬ занят, Рамлоу, — мурлыкнула она после первого же гудка. — Когда в последний раз хоть кого-то из них видела? Или слышала. Романова на том конце связи подобралась так, что Брок, не видя ее, почувствовал перемену настроения всем существом. — Двадцать первого. Барнса. Покупали подарки. В дом не заходила. Стиву звонила двадцать второго утром на личный, говорили минуту. Вечером все телефоны были отключены, но он упоминал об этом, я не насторожилась. Рамлоу, что у тебя? — Пусто. Одежда и машины на месте. Щит тоже. А они как испарились. Парис не жрал минимум сутки. — Буду через пятнадцать минут, — ответила Романова и отсоединилась. Брок успел напоить кота, осмотреть гараж и задний двор к тому времени, как очередная навороченная тачка Романовой остановилась на подъездной дорожке. Молча открыв ей дверь, Брок поймал насторожившегося Париса, испытывавшего к русской смешанные чувства, и пропустил в дом. Принюхавшись, она в точности повторила его маршрут и, похоже, пришла к похожим выводам. — Если их украли, то очень необычным способом, — вынесла вердикт она, запуская какой-то странный прибор. — Отравляющих веществ не вижу, даже остаточного следа. Ни в распаде, ни… о-па. А вот это интересно. — Что? Да ну не молчи ты! — Без нервов, Рамлоу. Вот видишь эту красную зону? Она говорит об искажении пространства. — Как при… — При порталах, да. Костюм Тони записал тогда, когда Читаури громили Нью-Йорк, некоторые параметры. Для создания портала недостаточно, но вот для определения искажений — вполне. Старка нет в стране, Коулсона… рановато привлекать, мне кажется, с ним потом проблем не оберешься, чертов формалист. Я звоню Ванде. Брок видел Алую Ведьму два раза в жизни, и оба раза его, нетрусливого, в общем-то, мужика, продирало от холки до копчика. Роджерс Ванду любил. Как-то по-братски ее опекал, не замечая, похоже, совершенно пиздецового влияния, которое она оказывала на окружающих. — Кстати, где елка? — быстро листая что-то на телефоне, спросила Романова. — Я лично привезла Барнсу красную звезду из Москвы, и он хвастался, что уже водрузил ее на положенное место. — В душе не ебу, — честно ответил Брок, который со всем этим пиздецом как-то подзабыл, что вообще-то Сочельник. Барнс хотел елку. Роджерс всегда делал так, как хотел Барнс. Двадцать четвертого вечером их дом должен был напоминать ебаную фуру с кока-колой. Фасад украшен не был, хотя Роджерс начал скупать иллюминацию чуть ли не в сентябре. Ну ладно, не успели-передумали, но елка? Елка должна была быть. Как и носки на камине. Носки-то Брок вешал лично еще перед отъездом. И положил в них своим сладкоежкам конфет. Романова обвела пристальным взглядом гостиную и вдруг опустилась на пол у окна, там, где и планировалось поставить живую елку. — Иголки есть, — наконец, произнесла она, подцепила что-то пинцетом и отправила в небольшой пакетик, выглядя при этом, как криминалист из сериала. — И конфетти. Не много, всего пару штук нашла. Даже если их… допустим, втянуло в портал, то кто забрал елку? И — главное — зачем? Алая Ведьма приехала (хоть не прилетела) еще через полчаса, за которые Романова успела излазить дом от чердака до погреба. — Начни с кухни, — кратко введя новое лицо их “приключения” в курс дела, посоветовала Романова. — Там остаточное искажение сильнее всего. Ведьма посмотрела на Брока, на прижавшего к голове уши Париса и прошла на кухню, по дороге проводя светящейся красным ладонью по стенам. У большого зеркала в гостиной она остановилась, с минуту вглядывалась в него, а потом пошла дальше. На кухне она вся будто вспыхнула, даже волосы, переплетенные красными нитями, взмыли вверх, глаза налились багрянцем. Она провела руками в воздухе, будто на арфе играя, и погасила свою силу, как спичку. — Брок, вы верите в волшебство? — повернувшись к нему, спросила Ведьма. — Ты только что чуть не летала, вся в огне. Если б не верил, то уверовал бы — точно говорю. Я реалист. Она самодовольно улыбнулась и продолжила: — Стива и Баки не просто забрали. Их выкрали вместе с елкой за несколько дней до Рождества. Зеркало говорит, из дома ушел праздник. На кухне зеркал нет, поэтому… — она потянулась к коту, взвывшему у Брока на руках, и погладила его по голове. — Не бойся. Я хочу помочь, — мягко, будто уговаривая пятилетку, произнесла она, — покажи мне. — Парис замер, как удав перед кроликом, только глаза выкатил, будто озверев от беготни за указкой прицела, которой Барнс его изощренно пытал, называя это игрой. — Вот та-а-ак, — гипнотично протянула Ведьма, наклоняясь к его морде, — хороший… котик. Все, — она хлопнула в ладоши, и от этого звука очнулся не только кот, “благодарно” ободравший Броку руки, но и сам Брок. — Инопланетяне? — спросила Романова, будто Ведьма не в кота сейчас смотрела, а по телефону звонила. — Нет, — ответила та. — Крампус. — Кто?! — вспылил Брок. — Демонический антипод Санты? Да ты… в сказки веришь, что ли?! Ведьма вдруг оказалась очень близко, коснулась пальцами его висков, и Брок оказался на той же кухне. За окном был день. Шел снег, а вокруг было уютно и тепло. Баки сидел напротив Стива и улыбался ему домашней, очень солнечной улыбкой. — Я купил ему подписку на журнал “Playboy”, — сказал он, и Стив фыркнул. — Ему понравится, поверь. Потому что угадай, кто у нас мистер январь? — Стив подавился чаем, и Парис, сидевший на своей полочке в углу, забеспокоился. — Ты снялся для “Playboy”? — отдышавшись, спросил он. — Бак. — Угадай, у кого подписан контракт на июль? — Что?! — Да-да, Роджерс, хватит уже прятать свою… Стив вскочил на ноги, явно собираясь затеять потасовку, но тут за окном потемнело, снег вдруг бросился на стекло, как во время сильнейшей метели, и из просочившегося на кухню сгустка тьмы слепилось самое уродливое существо, какое Броку доводилось видать. А повидал он — не дай бог никому. Рогатое, с пепельно-серой кожей и до того отвратной мордой, что даже испугаться толково не выходило — отвращение перебивало страх. У уродца в костлявых руках был черный мешок с изображением козьего черепа. Баки моментально вскочил, отталкивая Стива за спину, но чертов урод щелкнул пальцами, и Стив с Баки исчезли. — Так-то, — произнес этот урод. — Моя часть сделки выполнена. Теперь награда, — он оборвал штору-гирлянду с окна и сунул ее в мешок, продолжая бормотать: — Не достанется братцу Рождества в этом доме. Ишь, развелось их, влюбленных да добреньких. Ничего, одному братца катать, горба не жалея, а второму игрушки упаковывать. До Рождества всего три дня, целовать их некому. Да-а, хорошая сделка. Две души и Рождество целого дома. Теплого, полного любви. Выпью, высосу все. Дальше бормотание стало совсем неразборчивым, и Брок снова увидел Ведьму. — Теперь веришь? — спросила она. — Что это за урод? — хрипло спросил Брок, отпуская, наконец, кота на пол. Тот сразу распушился, взвыл, запрыгал боком куда-то в гостиную и, видимо, забился под диван. — Крампус, — ответила Ведьма. — Раньше считалось, что он похищает непослушных детей. И ест их. На самом деле это просто сущность, на многое способная именно перед Рождеством. Она питается негативом. Для него нет ничего слаще ссоры в праздник, развода, убийства вместо веселья. О такой наглости, как похищение людей, я как-то не слышала. — Он о контракте что-то говорил. Романова погладила губы, будто раздумывая над чем-то. — Я думаю, его кто-то послал, — наконец, сказала она. — Если допустить мысль, что такие сущности существуют, значит, есть законы, по которым они живут. И ритуалы, способные направить их… деятельность. Сфокусировать. Обойти или скорректировать запреты и расширить возможности. Нам нужен спец из Хранителей. Ведьма… Ванда странно на нее взглянула, явно понимая, о ком речь и не испытывая радости от этого знания. — Хранители, — без вопросительной интонации произнес Брок. — Мне не понравится? — Мне и самой не нравится, — призналась Ванда. — Но выхода нет. Рождество совсем скоро, и как бы нам не пришлось ждать следующего, чтобы выполнить условия отмены колдовства. При мысли о том, что парни его будут год неизвестно где, а, может, и вообще сгинут (вспомнились слова Крампуса о двух душах), у Брока знакомо похолодели кончики пальцев, а затылок обожгло приливом бешенства. Впрочем, Романова с Максимофф точно были потенциальными союзниками и для выброса недовольства не подходили. — Нам повезло, что ближайший храм в Нью-Йорке, — задумчиво произнесла Ванда. — И его Хранитель — на удивление адекватный человек. Полчаса на сборы, — она достала из кармана телефон и посмотрела вроде и на Брока и одновременно сквозь него. — Собирайся так, будто вот-вот отправишься на чужую планету, лишь условно пригодную для жизни. Нат, ты же позаботишься о коте? Он так орет в ментальном диапазоне, что у меня голова раскалывается. — Он меня ненавидит, — на всякий случай предупредила Романова и усмехнулась. — Впрочем, когда это мне мешало. — Переноска в кладовой, — в спину ей сказал Брок и добавил в ответ на вздернутую рыжую бровь: — Спасибо. — Обращайся, — легко отозвалась та и с почти натуральной нежностью позвала: — Парис, детка, иди к тете Нат. Она тебя на машинке покатает, молочка даст. А там, глядишь, и папочки твои вернутся. Будь хорошим мальчиком, не зли тетю еще больше. Брок собирался по-военному быстро: отличная куртка с подогревом, такие же штаны, настоящие зимние ботинки (Барнс на прошлое Рождество затащил их на Аляску, они тогда еще не жили вместе, и после такого “отдыха” Брок еще полгода был уверен, что и не надо), покидал в рюкзак белковые батончики, фляжку с коньяком, противоморозный крем, теплые перчатки. Подумав, принес из кладовой ледорубы. Пересмотрел арсенал, оставив только два ножа, охотничье ружье и несколько светошумовых — просто по привычке. Решив, что вряд ли ему долго мучиться (до Рождества всего сутки, а там либо он выручит парней, либо самому жить незачем), Брок не стал упаковывать спальник, котелок и прочее. Продержится как-нибудь. Главное, чтобы Ванда договорилась с этим Хранителем, и ему не пришлось искать резиденцию Санты как Моисею выход из Египта — сорок лет. — Поехали, — Ванда заглянула в спальню, с одобрением осмотрела собранный рюкзак и самого Брока, упакованного по самые глаза в теплую одежду, — портал через минуту. Брок не любил всю эту светящуюся херню. Вообще не любил все, во что нельзя было бросить гранату, решив тем самым большую часть проблем, но когда прямо посреди его гостиной появилась сначала огненная точка, на глазах расширяющаяся до бешено вращающегося огненного кольца, и в нем, как через дыру в ткани реальности, показалось полутемное помещение и человек неопределенных внешности и возраста, он был восхищен. — Давайте сюда, — не тратя время на расшаркивания, велел он. — Мисс Максимофф, мистер Рамлоу. Брок проскочил в открытую пасть портала, сам себе напомнив прыгающего в кольцо льва, а вот Ванда плавно перелетела высокий “порожек”, оттолкнувшись своей силой. Романова махнула им рукой, показала Париса, завывающего в просторной переноске, и удалилась, гордо покачивая бедрами. Броку на миг показалось, что Хранитель завис, наблюдая за этим представлением, но, наверное, все же показалось. — Суть проблемы быстро и сжато, — похоже, здороваться Хранителей не учили в той школе эзотерической хуерги, которую они, судя по дурацкой одежде, все-таки заканчивали. — Вот, — так же не соблюдая особый пиетет, ответила Ванда, и швырнула в Хранителя маленький красный шарик. Брок даже ею загордился — молодая, а борзая. Мужик, правда, файербол поймал, покрутил в пальцах, а потом растянул, как Старк свои голограммы — небрежно, двумя пальцами. На получившемся обрывке красного пламени затанцевали уже виденные Броком воспоминания — даже звучало как ебаный бред высочайшего градуса — кота Париса. — Крампус, — остановив “проигрывание” воспоминаний, констатировал Хранитель, щелкнул пальцами, призывая какую-то короткую витую палку, и ткнул ею в сгусток красных нитей — магии Ванды. — Колдовство с условием. Он произнес несколько не вполне понятных (и Брок бы не поручился, что цензурных) слов и отставил в сторону руку, свободную от посоха. Так Одинсон выставлял ладонь, чтобы поймать молот. К Хранителю послушно прилетела книга: толстая, переплетенная в черную кожу, обитая медными заклепками. Погасив странную голограмму, он начал быстро листать плотные желтоватые страницы, пока не нашел ту, на которой был изображен уродец из воспоминания. Брок в вязи букв незнакомого языка ничего не понял, но у Хранителя, судя по сходящимся к переносице бровям, такой проблемы не было. — Странный случай, — наконец, озвучил он свой вердикт. — Крампус редко обращает живых, у него самого силенок для этого маловато. Тут, судя по всему, его силы подпитали каким-то малоаппетитным ритуалом. К тому же он забрал энергию неслучившегося праздника из большого теплого дома, полного любви. Теперь будет переваривать, ему этого до следующего года хватит. — Хуй на него, — не выдержал Брок. — С парнями что? Хранитель впервые посмотрел прямо на него. Сожри Брок в своей жизни чуть меньше дерьма или реже пересекайся он с мудаками всех сортов, в том числе и имеющими право отдавать приказы, его, пожалуй проняло бы неодобрение кого-то настолько могущественного. Но не сейчас. Сейчас его интересовал ответ только на один вопрос, и он его задал. — Одного превратили в оленя, второго в эльфа-помощника. Наверняка магия не дает им либо вспомнить, кто они, либо уйти оттуда, где они находятся. Крампус сказал “целовать их некому”. В малой книге сущностей, — он кивнул на висящую в воздухе книженцию, — описан лишь один случай подобного похищения. Крампус разлучил влюбленную пару, превратив девушку в ослицу. Но ее жених узнал ее и в этом обличии и спас… поцелуем любви. В этот раз он оказался умнее… и сильнее — заколдовал обоих, чтобы уж наверняка. Снять проклятие невозможно. — Вашему Крампусу охуенно не повезло, — раздельно произнес Брок. — Потому что, во-первых, у них есть я. Я готов целовать камни, не то что оленей. Во-вторых, я этого урода тонким слоем размажу, когда доберусь. — Не доберетесь, — Хранитель рассматривал его с холодным научным интересом, как экзотическое насекомое или штамм редкой болезни. — Он уснул до следующего года. А вот насчет всего остального – это вы удачно сгодитесь. Помните, у вас будет всего одна попытка и… — он взглянул на часы, — всего пять часов. До первой звезды. — Где они? — спросил Брок, понимая, что за пять часов не сумеет добраться, например, на Полюс. Любой из. — У Санты. Я открою вам портал. Сама резиденция защищена от проникновения, но я отправлю вас как можно ближе к ней. Удачи. Портал раскрылся прямо перед ним, как хищная пасть. И оттуда в морду ударило снегом с ледяным ветром. Такой метели он не видел никогда и нигде. И не был уверен, что это было зря. — Держи, — успела сказать Ванда, сунула ему в руки небольшой мячик из своей силы и вытолкнула в снег. Портал в безопасный уютный мир захлопнулся за Броком, оставив в снежном хаосе, в котором только гравитация позволяла примерно представить себе, где небо и где земля в этом ледяном аду. Кожу лица не просто обожгло. Ее будто заживо содрали и то, что оказалось под ней, обильно посолили и поперчили. Решившись, Брок стянул перчатки и, нащупав в кармане терморегулятор куртки, врубил его на полную, а после моментально окоченевшими пальцами выдавил из тюбика жирный крем и растер его по лицу. Прямо по горящей от ветра и холодрыги коже. Не факт что не перемешав при этом с колючим сухим снегом, секшим лицо не хуже песка. Перчатку он уже натягивал на почти нешевелящиеся пальцы, матерясь про себя и надеясь, что не успел их отморозить. Ебаный Крампус, ебаная зима, ебаные вторые сутки без сна. Фляга нашлась сама собой, и два глотка, обжегших нёбо, чуть примирили Брока с действительностью. Но усталость после пиздецовой миссии, желание жрать, пить глинтвейн и трахаться под елочкой никуда не делись. По всему выходило, что “трахаться” надо еще заработать. Да, Санта, Брок был плохим мальчиком большую часть жизни, но какого хуя… Клубок Ванды, как-то незаметно просочившийся в рукав, стоило Броку выпасть мордой в пургу, выскочил из своего убежища, едва он двинулся в произвольном направлении, тяжело загребая глубокий снег и жалея, что не додумался захватить лыжи. Или снегоступы? Лыжи у него были, а вот лопаты на ноги до сегодняшнего дня были ему как-то без надобности, спасибо богу за малые милости. “Успеть, успеть, успеть”, — фоном, но все равно отчаянно, противно и безнадежно стучало в голове. Успеть, ага. Когда даже неясно, куда идти. И тут сгусток магии Ванды завис на уровне лица, чуть проехался вперед так, что Брок почти перестал его различать в крепко перемешанной взвеси из неба и земли, и замер, будто поджидая. Брок погреб за ним, надеясь, что деньги к деньгам, дерьмо к дерьму, а магия — к магии. Не зря же Хранитель упоминал магический барьер? Идти было тяжело, но Брок на детонаторе вертел все трудности. Потом можно будет упасть мордой вниз, желательно — в мягкую подушку между двумя твердыми во всех смыслах любовниками. После. Время будто остановилось. Он брел и брел, упрямо загребая против ветра, то по колено в снегу, а то и по самые яйца, периодически поскальзываясь на льду там, где снега не было совсем. Падал и вставал. Ему казалось, он идет так уже целую вечность, каждый раз поднимаясь, как заводной солдатик, у которого уже заканчивается завод: движения становились все более дерганными, и когда он в следующий раз, упав, не почувствовал ни холода, ни желания шевелиться, он испугался по-настоящему. Вспомнил вкус губ Стива — карамельно-сладкий после кофе. Крепкую хватку ног Баки. Жаркую, бесстыдную тесноту его тела. Их безумные, долгие ночи без сна. Сморгнул непонятную радужную пленку и поднялся. Он должен. Он не может проебать с таким трудом добытое. Не имеет права. Мужик он или кто? Подняться было сложнее, чем все то, что он делал в жизни до этого пиздецового момента. Хотелось лечь и уснуть. Сил не было ни первых, ни пресловутых последних. Брок чувствовал себя пустой оболочкой, хорошо промерзшей, истрепанной на ветру. Встав, он смог сделать всего три шага, подгоняемый мечущимся вокруг красным шаром, и снова упал лицом вниз, в пухлый, мягкий, уютный снег. Как в подушку. С двух сторон к нему потянулись знакомые руки, родные, теплые. Брок, улыбаясь, уснул. Он дома. *** Проснулся он от того, что все болело, казалось, даже щетина, ногти и корни волос. Лицо горело так, будто он уснул мордой в костер, ноги выкручивало нестерпимо, особенно пальцы — неприятно, зло щипало, будто их отрубили тупым топором, но он еще этого не понял. — Давай, мальчик, тебе нужно это выпить, — произнес кто-то, то странно растягивая гласные, соединяя их в одно, то быстро проскакивая некоторые слоги. Брок с трудом разлепил один глаз и увидел улыбающегося старика с сахарно-белой бородой и густыми волосами до плеч. Такими же белыми. Как вата. Как снег. Снег. — Я умер? — одними губами спросил Брок. — Что ты, деточка, — ласково отозвался старик. — Разве я могу допустить, чтобы такой смелый ребенок умер у меня на пороге? Ты просто устал. Сорокалетний Брок подумал, что давненько никто не звал его мальчиком и деточкой, но старику на вид было не меньше сотни, так что он смирился. Деточка так деточка. Кстати о столетних стариках. Брок не смог даже поднять голову с подушки, чтобы выпить чудно, призывно пахнущий глинтвейн, и старик, заметив его затруднения, позвал: — Колокольчик, помоги. Знакомые теплые руки аккуратно подхватили Брока под затылок, и старик ловко влил в него с полпинты горячего пойла, обжегшего изнутри, как жидкий васаби, разболтанный в выварке перца чили. Брок задохнулся, гадая, сможет ли изрыгать огонь, как мультяшные герои, глотнувшие такого же варева, и с трудом выдохнул. Огня не было, но Броку показалось, что из ушей у него повалил дым. От желудка невыносимое жжение прокатилось к сердцу, потом ударило в руки, до самых кончиков пальцев, а потом ломанулось вниз: к паху, бедрам, коленям и отдалось в кончиках пальцев. — Все хорошо? — спросил старик. — Вот так. Отдыхай, мальчик. — Я не могу, — сонно возмутился Брок. — Я должен успеть до Рождества. — Рождество без меня не наступит, — сквозь тяжело навалившееся на него забытье услышал Брок. — На то я и Санта Клаус. *** Проснулся Брок от мягкого, печального перезвона колокольчиков. — Барнс, прекращай, — сквозь последнюю, самую сладкую дрему, попросил Брок, потому что ну какого хуя резаться в очередную игрушку на телефоне нужно именно в койке, без наушников и с включенным звуком. — Простите? — раздалось откуда-то сбоку, и Брок, проснувшись рывком, сел в кровати. Крампус. Хранитель. Метель. Пять часов давно прошли. Он не справился. Он все проебал. — Завтрак на столе, — опять произнес высокий голос, но Брок, ощупав себя с головы до ног, обнаружил пошлую красную шерстяную пижаму-комбинезон с клапаном на жопе, державшемся на двух пуговицах, как в старых мультах Диснея, полное отсутствие каких бы то ни было повреждений и неприятных ощущений, страх и зверский голод. — Встать сможете? Дурацкий звук колокольчиков приблизился, и в зону видимости Брока попал самый странный эльф из всех, что он… ладно, просто очень странный эльф, потому что кого-кого, а этих якобы крошечных помощников Санты он вживую никогда не видел. И как теперь казалось — и слава богу. Эльф выглядел как обтянутый зеленым трико тролль. Или орк. Огромного роста, широченный в плечах и самыми охуенно прокачанными ногами из всех, что Броку приходилось видать. А повидал он (пощупал, позакидывал на плечи) в своей жизни немало. — Ты кто? — спросил Брок, силясь разглядеть лицо странного существа, говорившего высоким голоском кастрата, резко контрастирующим с убойной внешностью. Если не считать кокетливой юбочки из цветных клиньев, надетой поверх суперобтягивающих зеленых лосин, ничего больше этому голосу не соответствовало. Ну, может, еще бубенцы, нашитые на мягкие зеленые сапожки. Но никак не руки, которыми этот “помощник Санты” точно мог задушить всех не верящих в чудеса. ЭТО вышло на свет под мягкий перезвон бубенчиков и сказать, что Брок охуел — значит тактично промолчать. — Роджерс, — севшим голосом позвал он. — Знал, что твои работодатели обычно те еще извращенцы, но раньше до юбок, вроде, не доходило. — Меня зовут Колокольчик, — знакомо сведя брови к переносице и поправив дурацкую шапочку в форме чашечки того самого цветка на голубом глазу сообщил Роджерс. — А вы хам и грубиян. Могли бы и приличнее вести себя в гостях. Санта спас вас от верной смерти, варил вам свой волшебный глинтвейн, отложив более срочные… — Подойди-ка, — достаточно мягко, как ему казалось, попросил Брок, но ебаный Колокольчик-Роджерс только сильнее нахмурился и выпятил мощную грудь, на которой не сходилась короткая коричневая жилеточка, а зеленая кофта и вовсе трещала по швам. — Садитесь завтракать, мне еще кормить оленей волшебным ягелем, — строго сказал он, до того напоминая себя времен после разморозки, что Брок почти заностальгировал. Колокольчик, надо же. Олени. Одному катать Санту не жалея своего горба — так или как-то так сказал чертов Крампус. — Я хочу тебе помочь, — вызвался Брок. — А потом позавтракаю. Колокольчик подозрительно на него взглянул, но потом ушел куда-то вглубь большого помещения, и Брок осмотрелся. В городе это называлось бы лофтом — большое помещение, условно поделенное на зоны. Открытое пространство без стен, в котором спокойно уживались: большая печь с чем-то вроде камина — во всяком случае, там полыхал огонь; широкая кровать, на которой и очнулся Брок; мастерская с верстаками и развешенными по стене столярными инструментами; небольшой обеденный стол; что-то вроде прихожей. Часть пола (у кровати и у стола) была покрыта шкурами, а остальное пространство сияло натертым до блеска деревом, очень светлым и теплым на вид. — Вот, — не особо любезно сказал Роджерс-Колокольчик и кинул рядом с Броком на постель пару толстых полосатых гетр, мешковатые штаны (хвала небу черные, а не красные), какую-то кофту и тулуп на меху. — А где мое? — спросил Брок, не желая пялить чужие шмотки, да еще такие. — В починке, — насупился Колокольчик. — Оставайтесь в доме, если не хотите… Брок не хотел, но Барнс стоил таких жертв. Роджерс с Барнсом стоили всего, он чуть не сдох, добираясь до них, неужто не пощеголяет в полосатых гетрах и ужасной пижаме с чужого плеча? Быстро натянув на себя предложенные шмотки прямо поверх пижамы, Брок сунул ноги в огромные черные сапоги и вышел за Колокольчиком… то есть за Роджерсом. Что ж, он ожидал, что за дверью опять будет пурга, но попал в какую-то сказку: чистый снег, такой, какого никогда не бывает в городе, аккуратными белыми сугробами лежал вдоль расчищенных дорожек, слегка присыпанных золой; елки, которых никак не могло тут быть, в этом ужасном климате, росли чуть поодаль, идеально пушистые, присыпанные снегом; справа, за какими-то постройками пряничного домика Санты слышалось низкое басовитое мычание. Брок никогда не слышал звуки, издаваемые оленями, но это точно были они. Неловко ступая огромными сапогами, Брок пошел на звук и вскоре увидел Роджерса-Колокольчика, смотрящегося все так же вызывающе в коротком зеленом тулупчике, едва прикрывающем задницу. Роджерс высыпал какую-то зеленую херню из огромных мешков в деревянные ясли, приговаривая: — Рудольф, не толкайся, всем достанется. Ягодка, не шали, ты же хорошая девочка. Злюка… Злюка, ты опять? То, что ты самый большой и сильный… Кажется, Брок нашел Барнса. Самый большой и сильный олень, который “опять”, несмотря на постоянные уговоры — это точно он, к Ванде не ходи. — Который из них?... — начал Брок, но, стоило заглянуть в загон, все вопросы отпали сами собой: такого огромного быка-оленя просто не могло быть в природе. Черный, лохматый, с ярко блестевшей в скупом свете короткого дня (разве тут не полярная ночь сейчас?) шерстью и рогами, больше напоминавшими ветки векового дуба, — это мог быть только Барнс. Чудовище. Олень размером с лошадь-тяжеловоза. И это без учета рогов. — Эй, Злюка, — позвал Брок, и олень вскинул огромные рога, недовольно на него взглянув. — У меня тут самый вкусный ягель. Иди сюда, детка, на кой тебе в толпе тесниться? Олень прислушался, и Брок понял, что прозвище “Бак”* Барнс получил не зря. Оленем он смотрелся на удивление органично. И как только башку такую с рогами шея держала. — Осторожнее! — крикнул Роджерс своим кастратским голосом. — Злюка, нет! Роджерс мог остановить танк на полном ходу, но против Злюки у него, похоже, не было приема. Как и всегда. Олень, выставив рога, шел на Брока, мыча, как племенной бык. Роджерса, уцепившегося за широкий ошейник с чертовыми бубенчиками, красовавшийся у него на шее, он просто не замечал. А рога у него были будто из черненого металла. Идеально хищные, острые и тяжелые. — Барнс, — Брок перемахнул через ограду, поднырнул под рога, тяжело поскальзываясь в неудобных сапогах, и звонко чмокнул его в холодную мокрую ноздрю, надеясь, что не придется практиковать глубокие поцелуи с языком на этом чудовище. Олень от удивления остановился, у Роджерса сделалось сложное лицо, будто Романова во время доклада между делом заметила, что у него классная жопа. Потом Барнс чихнул, встряхнулся с кончиков рогов до короткого хвоста-зеркальца, белого снизу и черного сверху. И сел на вытоптанный снег уже своей охуенной человеческой задницей, обтянутой только тонкими штанами. Взгляд у него был как во время “дестабилизации” — дикий и потерянный одновременно. Будто он силился вспомнить, встряхивая лохматой башкой, и не мог. Только этого не хватало. — Злюка, — растерянно произнес Роджерс, царапая своим голосом мозг Брока как гвоздем — стекло. — Злюченька. Он продолжал держать его за дурацкий ошейник, и Барнс вдруг взглянул на него снизу вверх и расцвел улыбкой. — Классный прикид, — хрипло произнес он, смерив невинно удивленного Роджерса взглядом. — Детка, — Брока, наконец, тоже заметили. — Детка, что мы вчера пили? Ты Санта? — Хуянта. Нам нужно поцеловать Роджерса, — перешел к главному Брок. — Звучит как музыка, — расплылся в улыбке Барнс, на которого в таких вещах всегда можно было положиться. Потому что, ловко дернув шеей, он одновременно подбил босой ступней колени Роджерса и подставил руки, когда тот упал. И, не давая опомниться, навалился на него прямо на снегу. Остальные олени мирно жевали ягель, Барнс целовал Роджерса, потом Брок целовал Роджерса, потом Барнса, потом им всем резко стало жарко на снегу, а потом пришел Санта. — Разобрались, дети? Хорошо, хорошо. Колокольчик, помоги, пожалуйста, подарки в сани положить. Злюка упряжкой займется. Скоро Рождество, дети. Время самых волшебных чудес. Он ушел, а Роджерс еще секунд двадцать пьяно таращился в темное за волшебным светлым куполом небо. — Обалдеть, — наконец, произнес он нормальным голосом, и Брок выдохнул — по сути он был с ним согласен. — Классный прикид, — снова повторил Барнс и, проведя ладонью по обтянутому зеленой тканью бедру, скользнул под юбку. — Мальчик-колокольчик с блядским перезвоном. — Где… — начал Роджерс, потом пошевелился, сбросил с себя хитрого Барнса, не желавшего лежать на снегу, и огляделся. — Точнее, как? — Рогатый, — только и сказал Барнс, с неудовольствием поднимаясь на босые ноги. — Это он нас. Во всяком случае, он — последнее, что я помню. Роджерс стянул с себя сапоги и короткий блядский тулупчик и насильно упаковал в это Барнса. — Нас просили помочь, — напомнил он. — Господи Иисусе, мы у Санты! Я с детства мечтал… впрочем… Барнс, к удивлению Брока, не заржал. Только огляделся по сторонам. — Мне Ягодка нравилась, — хмыкнул он, расплываясь в блядской улыбке. — Но я вам не изменял — клянусь. Стив закатил глаза и запахнул на нем тулупчик, а потом враз крепко, до хруста прижал к себе Брока. — Господи, как я рад тебя видеть, — сказал он. — Без тебя мы бы так и остались, да? — Так было задумано, — в шею ему ответил Брок, гадая, будет ли трах на кровати Санты считаться осквернением Рождества. — И всегда пожалуйста, — добавил он, вспоминая, как падал лицом в мягкий снег и ему казалось, что его вот так же обнимают. По сути, их объятия были последним, что он чувствовал, пока был жив. — Как я хочу домой, — Барнс ввинтился сбоку и расчетливо сунул руки Броку под куртку. — Не люблю холод, не люблю быть босым на снегу и уж точно терпеть не могу, когда вас нельзя завалить на ближайшую горизонтальную поверхность. А уж все вместе… — Я помогу Санте, — Роджерс вздохнул, будто сам не верил в то, что это говорит, — и будем решать, как выбираться. Брок, ты… — Своим ходом, — тут же ответил он. — От портала, — сжалился он, глядя на их вытянувшиеся лица. — В Нью-Йорке все на ушах, даже какого-то Хранителя Храма Ванда отыскала, а тот открыл портал. Что-то далековато отсюда, как для тех понтов, что он колотил. — Дома, — решил за всех Барнс. — Ебись оно, такая холодрыга. Эй, ребята, — он разорвал объятия и свистнул оленям. — Собираемся! Его нагота как-то кончилась сама собой: сапоги с бубенчиками вернулись к Роджерсу, а на Барнсе образовались сапоги, как у Брока, теплая красная куртка, мешковатые штаны как у Санты и колпак с белым помпоном на лохматой башке. С оленями он управлялся на удивление ловко, Брок даже погадал, когда к котоводству успело прибавиться оленеводство, но Стив взял его за руку, помогая подняться, сапоги вдруг оказались впору, все вокруг пришло в движение и стало не до раздумий: зазвенели колокольчики, послышался радостный хор, выводящий те самые навязшие на зубах “Jingle Bells”, Санта тащил к огромным расписным саням красные мешки, Стив кинулся ему помогать, в воздухе запахло глинтвейном, шоколадом и пряниками, совсем как в детстве, и настроение вдруг само подскочило до небес. Все позади, кроме Рождества, которое, очень в этом году личное, удалось спасти. — Э-ге-гей! — зычно крикнул Санта, — ребятки, поторопитесь! Рождество вот-вот наступит! Барнс утянул последний ремешок упряжки, погладил какого-то оленя по крутому боку и чмокнул в морду — Брок был уверен, что это та самая Ягодка, его оленья любовь, — и взлетел в сани одним красивым мощным движением. Стив устроился рядом, и Броку ничего не оставалось, как плюнуть на рюкзак, его содержимое и на куртку за штуку баксов, вполне вероятно спасшую ему жизнь. Главное было на месте. Сжало с двух сторон, стоило забраться в сани, укрыло ноги теплой полостью. А куртки продаются в фирменном магазине, подумаешь, роскошь. Сани взлетели вверх, как палубный истребитель с ультра коротким разбегом — резко ввысь, почти нереально, круто забирая в темное небо. Стоило их болиду пробить волшебный купол, вырываясь на звездный простор расчерченной полосами северного сияния ночь, как резко похолодало, морозный воздух обжег легкие, но в то же время было до того сказочно-здорово нестись в самой настоящей упряжке Санты, что от обилия странностей и впечатлений у Брока закружилась голова. А может его, наконец, догнало облегчение. Они вместе. Волшебство существует, но не отменяет обязанности выгрызать свое себе самостоятельно, выкладываясь на полную, вытягивая последние жилы. Потому что жизнь такая штука, что для того, чтобы стать счастливым, просто быть хорошим мальчиком недостаточно. Надо уметь это счастье добыть. Мешки, стоявшие у ног, пустели сами собой, снова наполняясь с поистине космической скоростью — они просто пролетали над городами, волшебная упряжка делала круг над светящимися точками окошек внизу, и подарки как-то сами попадали, куда нужно. Волшебство. Брок, наверное, задремал, потому что проснулся в своей постели, обложенный любовниками, с уютно тарахтящим в ногах Парисом. За окном перемигивались огоньки уличной иллюминации, и он еще сонно подумал, что Стив и Баки, наверное, кучу времени потратили на то, чтобы украсить дом, пока он… Воспоминания о том, как он шел сквозь колючую метель, упрямо поднимаясь снова и снова, окатили холодом с головы до ног, сердце запоздало ухнуло куда-то в желудок, а потом истерично забилось в горле, как у перепуганного первогодки во время боевой операции. — Чего ты? — сонно спросил Барнс. — Приснилось что? — Какое… число? — с трудом спросил Брок. — Сегодня? Роджерс тут же сел и включил ночник, внимательно его разглядывая. — Двадцать пятое. С Рождеством? — Ага, — на автомате отозвался Брок. — Как мы тут оказались? Барнс тоже сел, непривычно серьезно осмотрел его, даже лоб потрогал. — Тебя контузило? — спросил он. — Ебаный Фьюри, говорил ему… — Барнс, ты был оленем, а Роджерс — эльфом-переростком, вы жили у Санты, потому что вас украл Крампус. Вместе с Рождеством в нашем доме, — с каждым словом он все острее чувствовал, какую пургу несет. Услышь он сам такое еще вчера, отправил бы шутника к психиатру. Но упрямо продолжил, потому что, как известно, сказал “А” — говори и “Б”: — Меня Ванда притащила к какому-то мудаку-волшебнику, и он меня порталом на какой-то полюс выкинул к ебаной матери, прямо в снег. И я шел, шел, в пургу, пока не упал мордой в снег, а очнулся уже у Санты. — И там я — олень, а Стив — эльф, — очень серьезно продолжил Барнс. — Заколдованные этим… Крампусом. — Ага. Не ржите, парни. — Мы не смеемся, — осторожно произнес Роджерс. — Что было дальше? Ты нас расколдовал? — Ну, как бы я затем туда и тащился, — буркнул Брок, жалея, что язык его начал мести до того, как проснулся мозг. — Поцелуем, надеюсь? — спросил Барнс. — Да. — Ты целовался с оленем? — уточнил он, и Брок вздохнул. Ебанина как она есть. — Серьезно? Ты ради меня лизался с оленем? Детка, да ты меня… ну… я знаю, что ты не любишь, но поцелуй истинной любви, снимающий проклятие, пусть даже в твоем подсознании… — Бак, — в голосе Роджерса звучало предупреждение, Барнс заткнулся, а Брок вздохнул еще раз. — По всему выходит, что да, — наконец ответил он. — Я тебя — да. И Роджерса — да. И снова бы пошел через ту ебаную снежную пустыню. — Детка, — у Барнса даже голос сел от полноты чувств. — Я бы за тобой тоже. За вами обоими. Ты веришь? — Да чего уж, — отозвался Брок, взбивая подушку и ложась обратно. — Знаю, а не верю. Вера — чуток не мое. — Погоди, — как всегда логичный Роджерс нашел несостыковки. Долбаный стратег и тактик всея ЩИТа. — Чего заколдовали только нас? А тебя нет? — Если Барнс олень, а ты — эльф, и оба вы не люди, то проклятие снять невозможно. Поцелуй только человека действовал. Ну, или мне так объяснили. Крампус просчитался, решив, что за вами прийти некому. Типа, вы только… — Вот оно что, — совершенно серьезно перебил его Роджерс. — Тебя это тяготит? — Что? — прикинулся непонимающим Брок. — Твой… неофициальный статус. Тяготит настолько, что даже во сне… — Ага, сплю и вижу, чтобы вы водили меня, как… — А я тебе говорил, — перебил его Барнс, обращаясь к Роджерсу. — А ты “Давай дадим ему время, Бак!”, “Это его выбор, Бак!” Меня надо слушать, понял? Меня! Иди к папе, детка, папа завтра же всем расскажет, как любит своего… — На хуй иди, Барнс! — Вот это я понимаю — конкретика, — Барнс откинул теплое одеяло и глупо уставился на пижаму-комбинезон, в которую, как оказалось, был одет Брок. Ту, что с клапаном на жопе. Верх был спущен с плеч, а вот дурацкие штаны были на месте. — Блядь, — только и сказал Барнс. — А тебе идет, — он нащупал пуговицы на пояснице и ухмыльнулся. — В наше время еще носили такие, да, Стив? И я знаю, что нужно делать. Брок не сомневался, что знает. Теперь, когда подтверждение его не-сумасшествия было налицо… и на остальные части тела, Брок сразу успокоился. Ну, не помнят парни, как попали. Ну, останутся Злюка и Колокольчик только в его воспоминаниях — пусть. Колдовство — оно такое. Главное, что в этот раз ему удалось — уберечь. Вернуть Рождество в их дом. Найти свое место между ними впервые за все время их непростых отношений. Все остальное — мелочи. Когда Барнс, урча, стянул с него чертову пижаму, а Роджерс моментально прижался всем телом — живой, горячий — Брок перед тем, как закрыть глаза, взглянул в окно и на мгновение показалось, что он видит в небе знакомые сани, оленей, высекающих искры из звезд, и слышит перезвон колокольчиков. И пусть каждый в этом мире сам решает, бороться ему за счастье или нет, но волшебство, все-таки, иногда жизненно необходимо. Особенно в канун Рождества. Особенно тем, кто давно вышел из детства и потерял веру во все на свете, кроме себя. Счастливого Рождества, Брок. _______________________________ Buck - в числе прочего, самец оленя;)