Прибытие

Господи, как же меня тошнит, как мутит! О, мое бедное тело, моя бедная голова — как она болит! Я не чувствую ни ног, ни рук, а идти нужно. Знать бы, за что мне эти мучения — наверное, потому, что молодого царя послушались! А он зеленый еще, несмышленый — вон, куда ветром его занесло! На Богом забытый остров! И вино заморское мне уже который день не помогает, а от еды здешней плеваться хочется! Говорят, на земле на этой много гадов всяких плавучих, что в здешних водах обитают. Эх, щей бы марьюшкиных сейчас, хлебца бы родного — хоть крошку! Или водицы хоть, но родной — чистой, прозрачной! А тут что — которую неделю уже одним вином нутро заливаем, да солониной непотребной кислятину эту заедаем! Квасу бы! Хоть простого, но родного. Господи, упокой душу мою грешную и не дай погибнуть на чужой земле! Тяжко мне, не хочу я из трюма выходить, хоть он и пропах кислой блевотиной, или «тошнотными массами», как наш государь изъясняться изволит. О, кажется, служка мой подоспел, значит, пора выходить на свет Божий… или что там у этих… Фу, Господи — ну и смрадище — ощущается даже в карете! Не знаю уж — царь все твердит, что мы все грязные, немытые, неотесанные, но не больно то ему веришь, посмотрев на это все! Вон, улицы какие серые, а дорога — сплошная грязь! Ни лучика светлого на небе, и кажется, намечается треклятый дождь! Ах, как же мне душно, тесно в этих одеждах… и в то же время холод пробирает до костей! Может, если бы у меня была моя борода, то было бы теплее… хотя бы шея бы так не мерзла! Жесткие сиденья, холод, смрад — Боже, я, наверное, в Преисподней! А эти люди на улицах! Не сравнить с нашими розовощекими парнями и белокурыми девами — в этом Богом забытом месте все словно вылезли из-под земли — серые, смурные, в каких-то грязных лохмотьях. Тьфу! Беднота! И еще говорят, что здесь довели до ума постройку кораблей. Ничегошеньки они не довели — если б могли, такой грязи бы не было и такого неба — тоже. Как они тут живут? Эх, вот и выходить пора. Каретка то хоть и плохонькая, но сиденьице то ничего, доброе… хоть и жестковатое для моей больной спины. Не чета нашим, не чета. Ой, какая вода в их окияне серая, а грязи то, песка сколько — батюшки светы! Ну Петруша, ну выдумал, затейник! А вот и корабли здешние показывают — огроменные какие, крепкие еще, наверное. Нет, у нас все же не такое. Ну, с другой то стороны, у нас и волны не такие, и ветер не такой суровый. Нам то может такое и не надо… хотя как знать. От соленого запаха снова мутит — Господи, помоги! А вот и Петрушка. Ходит, статный подлец, да рассматривает, внимает. Интересно это все, наверное, только ничерта непонятно, что говорят — знай только рот растягивай в улыбке, как дурень, когда на тебя смотрят. И ведь разглядывают еще, словно зверей каких. Ну вот, царь наш батюшка снова выдает коленца — верхнюю одежду снял, и к рабочим полез, строить… Эх, молодец Петрушка, молодец! Прямо сердце радуется, когда смотришь на нашего царя — молодого, да крепкого, а еще и плотника хорошего. Все-таки выйдет из него царь — как он ловко все на лету схватывает, как по тросам летает — ни один государь в мире так не сможет — раз-раз, и наверху уже, подсобляет вовсю. Особенно по нраву пришлись нашему батеньке чертежи кораблей здешние — прямо расцвел, как увидел их. Может, действительно хорошая была идея нам сюда приехать — не зря в трюме томились и мучились. Может, Господь нас провел через все эти мучения, чтобы страна наша снова засияла, как прежде?