21/V. 23. Петроград.

Ты плакала в вечерней тишине, И слезы горькие на землю упадали, И было тяжело и так печально мне, И все же мы друг друга не поняли. с. есенин

17/XI. 25. Москва.

      В старой обшарпанной больнице, куда упекли Сергея друзья, изо всех щелей завывал гулкий ветер с лёгким осенним морозцем. Молодой человек уже несколько дней не мог найти себе места: страшно надоела местная стрепня, да ещё и постоянный надзор — никуда не сбежишь, ни с кем не выпьешь. Мало того, никто из его «добродетелей» за целую неделю ни разу не удосужился заглянуть! Бумаги, кроме каких-то клочков, выпрошенных им у одной из сестёр, нет, чернил — тоже. Ну и где обещанный отдых, как тут подлечишь нервы? Но поэт мало-помалу привыкал, с нетерпением ожидания появления хоть какого-нибудь нового лица в своей палате, пока он окончательно не сойдет с ума от беспроглядной серости и скуки. К слову, соседей у Сергея тоже не было — Бениславская и Берзинь об этом похлопотали. Каждая минута пустого ожидания все больше и больше подогревала его внутреннюю надежду на что-то интересное извне. Может, кто из старых знакомых вспомнит, передаст весточку?.. Но все эти дни перед ним мелькали только всевозможные лица душевнобольных, с которыми Бог ведает как управлялись местные врачи. Был погожий осенний день; солнечные лучи незаметно прокрадывались во все уголки палаты, полностью освещая просторное помещение. Мужчина стоял около окна. В руках — спичечный коробок и пачка сигарет, которую ему удалось выменять у местного торгаша на запонки — подарок Айседоры. — Есенин, Есенин! — раздался вдруг звонкий, голосистый крик пухлой молоденькой сестрички, стремительно влетевшей в палату. — Пожар? — усмехнулся Сергей, поспешно потушив окурок и выкинув его в открытую форточку. — Тут к тебе. — запыхавшись и замявшись, проговорила она. — Пустить? — Кто? — удивлённо спросил молодой человек. Через несколько мгновений он вдруг резко скрестил руки около груди и негромко вскрикнул: — Жену не пускай! — Представилась Вишневской, — девушка прервала поэта, с любопытством отмечая изменения в его лице, — Марией Александровной. — Тут она сделала небольшую паузу, дав обеспокоенному Есенину немного времени. — Пускать? — Да, — рассеянно отвечал он, блуждая взглядом по всему пространству комнаты. — Ну, иди, иди, — ласково прогнал Сергей медсестру. Прошло несколько минут, но так никто и не вошёл. Сергей весь издергался: он то не знал, куда ему и как лучше встать, то думал, спрятать ли обрывки стихов в ящик тумбочки или не спрятать. Однако через пару секунд послышался размеренный стук шагов вблизи палаты. Она!.. Как долго не виделись!.. А он все так же узнает ее шаги по легкому скрипу старых замшевых сапог, все так же перечитывает ее письма!.. Наконец, дверь отворилась.       Дорога от величественного Санкт-Петербурга к буйной столице заняла не очень много времени. Сомнения терзали темноволосую женщину, уставившую взгляд темно-карих глаз на вид за окном поезда. Нужно ли ей было возвращаться в свое относительно недавнее прошлое? Не общалась Мария с Сергеем уже почти два года, и за это время многие события произошли в ее жизни. Вряд ли последние полтора года можно было бы назвать самым лучшим периодом в жизни Вишневской. Желания делиться своими переживаниями с близкими людьми не было. Все с головой были затянуты в омут своих проблем, начиная строгим отцом, с которым женщина прекратила общение еще во времена замужества, и заканчивая самым лучшим другом Маши, — Сандро Кусиков. Именно он ей и поведал о неутешительном состоянии известного поэта, оказавшегося в стенах психиатрической больницы. По этому случаю женщина и покинула Северную Столицу, в надежде увидеться с мужчиной. Решила наконец-то поговорить с тем, кто был для нее одним из самых близких людей. Психиатрическая клиника выглядела пасмурной и унылой, так что заходить внутрь и погружаться в омут депрессии и отчаяния не было никакого желания. Хотелось остаться снаружи, слушая шелест золотистой листвы под ногами и щурясь от ярких солнечных лучей. Однако уже не оставалось времени, стоило собраться с силами и зайти внутрь. Ради этого покинула дом родной. Пухленькая медсестра милостиво решила оповестить Сергея о желании Марии навестить его. Сердце билось в бешеном ритме, а дышать становилось тяжелее с каждой секундой. Никто и не мог подумать, взглянув на темноволосую женщину, о том, насколько важна для нее эта встреча с любимым мужчиной. Вела себя Маша сдержанно и не показывала никаких эмоций, потупив взгляд темно-карих глаз в пол и сжимая в руках тонкую тетрадь с несколькими стихами, посвященными Сергею. — Разрешил, Марья Александровна! Разрешил! — отдышавшись, проговаривает пухленькая молодая женщина, подбежав к Вишневской. Та в ответ лишь мягко улыбается и благодарит медсестру, а сама на ватных ногах движется к палате поэта. Отворив дверь, у Марии возникло дикое желание покинуть стены больницы. Нет, почему-то сейчас было слишком больно видеть Сергея. Он же столько ей писем написал, и ни на одно из них она не ответила. Просто не знала, о чем ей с ним разговаривать, а отписку в пару строчек письмом назвать нельзя. Столько всего хотелось поведать Есенину! Однако язык не поворачивался выплескивать свои эмоции и говорить о том, как скучала, как любила и как изнывала. Разрушать семью и уводить мужчину не хотелось. Пусть он живет с Софьей, лезть не хотелось. Хотя сердце изнывало от тоски и обливалось кровью. — А ты все еще куришь, — усмехается Вишневская, избегая зрительного контакта с Есениным. Тонкую тетрадь она кладет на его кровать и подходит чуть ближе к мужчине, все еще не поднимая взгляда. — Ты плакала в вечерней тишине, и слезы горькие на землю упадали. И было тяжело и так печально мне, и все же мы друг друга не поняли, — с ироничным отчаянием проговаривает Маша.       Сергей медленно потушил очередной бычок об оконную раму и опёрся на неё ладонями. — Двадцать один — пять — двадцать три, Петроград, — не отрывая взгляда от окна, едва слышно произнёс он. — И больше ни строчки. Я уж думал, тебя чекисты завербовали, — он постарался ухмыльнуться как можно непринужденнее, но вышло как-то неестественно и совсем не в его духе. «Есть у меня уже такая», — машинально вспомнил он про Бениславскую. В эти несколько безмолвных минут Сергей ни разу не посмотрел в сторону Марии. За время, проведенное с нею порознь, он изменил себе во многих привычках и значительно переменился, в том числе и внешне. Постоянные попойки с друзьями не могли не оставить следа на его лице, некогда казавшемся таким нежным и даже кукольно-детским. Глаза впали, тяжёлые веки опухли, лицо отекло — вот следствие бессонных ночей, проведённых в компании разного сброда в задрипанных кабаках и ресторанах. Он и не заметил бы, что дошёл до этого состояния, вот только близкие беспрестанно укоряли его за такой образ жизни. Сергей и в самом деле был каким-то беспокойным последние месяцы: даже легкая походка сменилась тяжёлой поступью. Глаза потускнели, а яркая голубизна, которой он так дорожил, скрылась под мутно-серой пеленой. Волосы стали намного послушнее, и он теперь их зачесывает, однако и они потеряли свой прежний пшеничный отблеск. Руки в кистях совершенно развязаны, а всякое движение дается ему с каким-то нервозным содроганием. Да ещё и эта больница… С мая двадцать третьего все слишком стремительно закрутилось в тугой узел: он теперь и не припомнит наверняка, с кем и где провёл эти годы. Однако несколько напоминаний у него осталось: жена, дорогие костюмы из заграницы, две поэмы и полная неразбериха с издателями. Одно хорошо — есть где жить!.. Последнее письмо от Марии Сергей получил два года назад. Последний раз видел?.. В Германии. Она почти не изменилась с той встречи: все тот же голос, все те же черты, тот же леденящий холод знакомого ему молчания. Или это только кажется?.. Поэт развернулся и сел на край больничной койки, взяв в руки тонкую тетрадь со стихами девушки. Раскрыв ее, он подал Марии молчаливый знак: садись, мол, садись. — Я б избила тебя, что есть силы. — Взгляд плавно скользил по строчкам; лёгкая улыбка пробежала по его губам. Сергей заложил правую руку за шею, помолчав ещё несколько минут. — Как ты нашла?.. Сандро постарался? — продолжая вслух мысль, развившуюся в голове, рассеянно спросил он.       Холодный осенний ветер, слегка поддувавший в сторону молодых людей, немного помог Марии прийти в себя и расслабиться. Находиться с Сергеем в одной комнате с каждой минутой становилось все сложнее; она чувствовала себя так, будто должна оправдываться за последние два года мертвой тишины. — Быть может, Софья решила избавить тебя от бремени в моем лице. Могла выкидывать мои письма и не уведомлять тебя об этом. Откуда ты знаешь? — совсем не по-доброму усмехается темноволосая женщина, вспоминая образ Толстой, — Я молчу про Бениславскую. Она могла провернуть и не такое, лишь бы ты никогда меня не увидел. Лето двадцать третьего года выдалось в Санкт-Петербурге дождливым и холодным, когда солнечные лучи не могли пробиться сквозь темные тучи. И без того опечаленная Мария, потерявшая уважаемого мужа и отравленная ядом жизни, полностью утратила желание покидать пределы своей уютной квартиры, проводя практически все время в поисках вдохновения, которое было уже давно утеряно. Не отвечала на письма любимых друзей, волновавшихся за судьбу и состояние художницы, а про Есенина и вовсе желала забыть, как о страшном сне. Его письма читала, а затем убирала безо всякого энтузиазма к написанию ответа. Обида и боль пожирали Вишневскую изнутри, не давая ей ни единого шанса прийти в себя и опомниться; взглянуть, во что потихоньку превращалась ее жизнь. Помнится, тогда Сандро забил тревогу и был намерен поднять на уши весь Петроград. На протяжении всего июня отправлял письмо одно за другим лучшей подруге, а ответ получил лишь в середине июля, после чего незамедлительно поехал в Северную Столицу. А что могла рассказать Маша? Не хотелось жаловаться на свою жизнь и рассказывать, как сильно болело ее тело и сердце после последней встречи с Есениным, как противно было ей от себя в роли дешевой любовницы. А письма от знаменитого поэта все не заканчивались, а их становилось все больше и больше. Ни на одно она не ответила и даже не собиралась, молча складывая каждое новое письмо в своей комнате и ни с кем не делясь своими переживаниями на этот счет. Тихо присаживаясь напротив поэта, Мария внимательно рассматривала черты такого родного, но уже давно позабытого лица. Сильно изменился и далеко не в лучшую сторону, выглядел болезненным и усталым. Впрочем, алкоголь в неизмеримых количествах и нелюбимая жена рано или поздно дали бы о себе знать. Услышав первую строку одного из своих стихов, Вишневская слегка дернулась и растерялась. Никогда не делилась с Есениным чем-то настолько сокровенным, считая свои стихи полнейшей бездарностью. — Сандро? Да, — рассеянно отвечает Маша, пытаясь не смотреть в глаза Сергея, — Он не знает, что я к тебе поехала. Просто поделился последними известиями.       Молодой человек наконец решился взглянуть на девушку: он окинул ее ясным, спокойным взором, в котором теперь отражалась лишь усталость и ни капли былого бунтарства. Но Сергей по-прежнему казался живым: он все надеялся, что упадок духа скоро пройдёт; «и следа не посмеет оставить на лице», — думалось ему. Ведь всего-то навсего полежит он в больнице с месяц, может, и того меньше, а там, глядишь, наберется сил, получит гонорар, выбьет у Луначарского квартиру в Ленинграде, начнёт новую жизнь! Бог с ним, что друзья не навещают. Ну, а с женщинами не срослось — тоже не беда, у него для этого есть литература: осталось только уйти от Толстой и ускользнуть от пристального надзора Бениславской. Как же сильно мечталось ему теперь порвать со всяким прошлым! — Маша, — оглядывая девушку, медленно проговорил он тихим, хрипловатым голосом, совершенно не вслушиваясь в то, что она говорит. Он поник головой, обвив затылок кольцом из рук. Нет, она точно не изменилась: все так же уверенно и самодостаточно держится. Он помнит ее мягкий взгляд, который сам же с хитрой улыбкой величал немногословным. Знал бы кто, как много ему этот взгляд говорил! Сергей и сейчас хотел бы уловить его, но все никак не выходит: в эту минуту внутренний пожар, раздуваемый необъяснимым чувством стыда, полыхает в нем сильнее пьяного угара, и он совестливо отводит, прячет потускневшие глаза. Кажется, что тогда, в двадцать третьем, не она перестала ему писать, а он скомкал едва испачканный чернилами лист бумаги и начисто забыл ее имя. Но нет: он писал, неустанно писал, спрашивал Сандро, но тот по-партизански молчал. Здесь что-то не так, что там шепчет ему внутренний голос, за что укоряет «собачье сердце», почему разжигает грудь волнением? «Но голос мысли сердцу говорит»: неужели ты взаправду смог так с нею поступить, а, Сергей Александрович? Удерживал, оскорблял, снова удерживал, давал обещания, сам жил с другой?.. А, катись оно все к чертям! Что было — то было. Но вот оно, прямо перед тобой: отчетливое, родное, но преданное забвению воспоминание о прошлом. — Я и не думал, что свидимся, — рисуя взглядом узоры на местами прогнившем, неприглядном больничном паркете, сказал он. — Я тебе всегда говорил, что пойдёшь далеко, — ухмыльнулся Сергей, перебирая в руках страницы тонкой тетрадки со стихами. В страхе столкнуться с девушкой взглядами он не поднимал поникнувшей головы и мялся, словно гимназист, не зная, что сказать.       В первый день знакомства талантливой художницы и поэта с душой хулигана их близкий друг будто бы знал, увидев неподдельную заинтересованность в глазах обоих, будто эта далеко не случайная встреча не закончится ничем хорошим. Как друга Кусиков всегда любил Есенина и помогал ему во всем, однако в тот январский холодный день он посчитал своим долгом предупредить моментально влюбившуюся Вишневскую, недавно вышедшую замуж. Знал и предвидел, что топить лед в холодном сердце женщины Есенин не будет; будет долбить жестко и целенаправленно. Подозрения мужчины в скором времени оправдались, воплотившись в жизнь. Летом двадцать третьего года он смог развидеть, как исхудало бледное лицо Марии, испытывающей боль из-за наличия многочисленных женщин в жизни Сергея. Поделать с этим она ничего не могла, да и устала пытаться. — Что? — женщина в растерянности наконец-то поднимает взгляд темно-карих глаз, а в ее дрогнувшем голосе можно услышать проблеск ярчайших эмоций, желающих вырваться наружу, — Я бы не приехала. Но, насколько я знаю, некому больше к тебе приходить, — холодно отвечает Маша, опуская глаза. По определенным причинам многие друзья Сергея не могли его посетить в столь трудный момент, а Толстую на пару с Бениславской он вряд ли был бы рад видеть, — Я помню все до последнего, что ты говорил и писал мне. И многие твои слова на деле оказались криком в пустоту. Марья Александровна ведь взаправду думала о замужестве с Есениным, будучи еще маленькой глупой девочкой, влюбленной наивной дурочкой. Была твердо намерена уйти от своего работящего мужа, испытывала к которому исключительно лишь уважение и понимание, как и он к ней. Однако время летело быстро, а Вишневская все сильнее сомневалась в твердости своего намерения. А ради кого ей было покидать своего законного мужа? Ради Сергея, который жил с другой женщиной и явно не был намерен разводиться? Это было бы прыжком в пустоту. Пустые обещания. Ими она была сыта по горло и не хотела больше ничего слышать; было слишком больно. К концу весны двадцать третьего года сердце Маши было изрезано на куски. — Я приехала не ради того, чтоб начать все с чистого листа и терпеть эту агонию. Хотела стереть все и забыть. Ты должен понимать это и не рассчитывать на что-то большее, это было бы разумно, — тяжело вздыхает Мария и наконец-то дает волю эмоциям и словам, осмеливаясь взглянуть в голубые и некогда чистые глаза мужчины, — Я была бы с тобой до самого конца, и ты прекрасно знал об этом и пользовался. Но в этот раз я не собираюсь рисковать так сильно. У тебя есть много женщин, и каждая из них готова занять то место, на которое претендовала я. Так что я не вижу смысла больше появляться в твоей жизни. Возможно, ты видишь меня сегодня в последний раз, — женщина поднимается с места и отводит взгляд карих глаз в сторону, — Мне нужно идти, я и так надолго задержалась.       После безмолвного расставания поэта с Марией чистый женский образ, каким он понимал его в пору своей стремительной, бурной юности, практически насовсем исчез из его стихов. Осталась только «паршивая сука» Айседора. Ну и «если ты не женился — то не женись». И в ком ни искал бы он эту ангельскую, бездонную голубизну, найти не удавалось: то ли от того, что уже потерял, то ли от того, что не вовремя начал поиски. Однако время делает удивительные изменения над человеком: страсти Сергея давно улеглись, юность отцвела, и на смену ей пришло безрадостное сознание окружающего, свинцовые мерзости жизни и, как дополнение, нетрезвое состояние, сопровождаемое зачастую драками, скандалами и арестами. Да, ну и подпортил же ты, Есенин, себе репутацию! Настроение Вишневской он понял сразу же. Что теперь сделаешь?.. Рвать и метать ему уже не хотелось, показательно выпрашивать прощение, умолять, стоя на коленях, — нет, к чему? Клянуть себя, запивать горе красным кахетинским — где ж он его тут достанет? Нужно хотя бы ей в глаза взглянуть, не зря же она из Северной Столицы в Москву приехала! — Останься, посиди, — спокойно, но с каким-то отчаянием бросил он, заглянув, наконец, в омут некогда пленявших его темно-карих глаз. — Я не буду как раньше, — Сергей как мог выдержал небольшую паузу, останавливая девушку не рукой, но каким-то бесхитростным взглядом, — мучить тебя… — Все прошло, — он заявил это с такой неколебимой уверенностью, что сам усомнился: а могло ли пройти? Несколько мгновений, казалось, ни он, ни Мария не двигались с места. — И ни на что я не надеюсь! — несколько оживленный пронёсшейся мыслью, с будто бы детской обидой вдруг произнёс Сергей. — Мне, если хочешь знать, сейчас нужны только деньги и квартира, сестёр нужно поднимать… — он говорил много и невпопад, с очевидной надеждой удержать Вишневскую, и все это время нервно прокручивал обручальное кольцо на безымянном пальце. Вдруг, словно о камень, он споткнулся о холодный взгляд девушки: — Прости, — остановился Сергей, — прости…       Несколько раз посетив Вишневскую летом двадцать четвертого, Сандро каждый раз начинал разговор с изменений в жизни буйного поэта, будто других тем для разговора не было; рассказывал последние известия о жизни молодого мужчины, который постепенно будто бы сходил с ума и сам не знал, чего хочет от этой суетливой жизни. Кусиков не скрывал своего отчаянного желания уговорить женщину вернуться в Москву. Он наивно верил в совместное счастливое будущее своих лучших друзей после жестокого разрыва. Но художница была непоколебима и несговорчива. Потупив взгляд карих глаз в пол, долго молчала. Делала вид полного безразличия к любимому мужчине, а у самой внутри бушевали нешуточные страсти. Настаивала на своем. Говорила, мол, уже не маленький и сам справится. А осенью двадцать пятого нашла его в столичной психиатрической больнице. Может, Есенин правда нуждался в своей Вишневской. Подпись «С любовью, всегда Ваша Вишневская» в конце каждого письма говорила сама за себя. Однако оправдано было ли это «всегда»? Два года назад боялась отойти от мужчины хоть на шаг и постоянно была рядом с ним, не замечая на его безымянном пальце обручального кольца. Сейчас от нее веет холодом, а во взгляде некогда влюбленных и счастливых глаз лишь пустота и безразличие. — Я давно уже тебя простила, — не может не соврать Вишневская, пытаясь отвести взгляд, но безуспешно. Прощение!.. Обида грызла Машу изнутри, а простить синяки — символ любви Есенина — было не так уж и просто. Однако, чего было скрывать, любовь давно перекрыла всякую обиду и гордость. Маша неуверенно подымается с места и садится уже рядом с Сергеем, осторожно положив свою голову тому на плечо. — Пообещай мне, — начинает женщина, но не решаясь продолжать дальше. Делать такое предложение после двух лет расставания было бы абсурдом. Но на деле, расставались ли они? Может быть, однако никогда не забывала Маша про Есенина. Просыпалась с утра, и первой мыслью ее был он. Засыпала, тоже думая о своем поэте, — Пообещай. Пообещай мне, что ты приедешь ко мне сразу же, как только выйдешь отсюда. Это все, о чем я тебя прошу. Мне больше ничего от тебя не нужно! Ни стихов, ни мольб о прощении, ни предложения от тебя!.. Мне просто нужен ты в Петрограде.       Есенин взял себе в привычку никогда не сожалеть о женщинах: даже при особом желании у него этого не выходило. Со стороны всегда казалось, что он прощается с любовью как с ненужной вещью, или по какой-то причине уступленной другому, или попросту потерявшей для него интерес. Так было почти с каждой; да что там, так и есть — с каждой! Он ведь никогда долго не думал и не страдал возвышенными чувствами после расставания. Не страдал не оттого, что не имел сердца, или, может, из-за отсутствия жалости; сердце у него, как раз, было золотым: добрым, как у ребёнка, порой очень даже хрупким и всегда неизменно нежным. Какой бы внешней грубостью он ни отталкивал от себя близких, «поганое сердце» всегда выдавало его с потрохами. Не страдал он единственно потому, что излечивал истерзанную душу шумными компаниями и алкоголем; а алкоголь, как известно, у русских людей — самое эффективное средство для промывания ран. Сергей было думал, что это поможет ему и теперь, после расставания с Марией. Он потому и начал снова пить, что другого выхода не знал. Ну забылся ты на неделю, нá две, а дальше что, Сергун? Снова пойдёшь по своей выбитой, знакомой дорожке, снова найдёшь себе очередную, снова. Снова?.. Он бы и рад снова… Ведь, бывало, месяцами ее не вспоминал! А проснётся однажды или у Бениславской на квартире, или в кабаке каком-нибудь треклятом — и опять она перед глазами. Потом, конечно, всякой надежды и след простыл, но образ Вишневской преследовал его, как тень преследует человека в дневные часы и покидает на время в полуденный зной. Мужчина внимательно смотрел на Марию, выслушивая ее просьбу. Нет, не просьбу — требование! Как сильно раскипелась в нем кровь, как быстро вернулись силы; понурая усталость мгновенно исчезла! Ему нравились это слова, нравилось б ы т ь н у ж н ы м е й. Поэт пригладил рукой волосы — обыкновенная его привычка — и лукаво улыбнулся: он ей нужен! — Обещаю, обещаю, Маша! — с усердием воскликнул Сергей, повинуясь девушке. Он едва не коснулся ее левой рукой, которую так упорно прятал из-за кольца: лишнее напоминание было бы некстати. — Но про стихи ты это зря! Я же напишу, обязательно напишу! — он весь воодушевился. — Если отсюда не выйду скоро, то сбегу! Сбегу, ей-Богу, ты знаешь меня, я не шучу, — продолжал он раздавать обещания. — Ты не изменилась совсем, — все это время он не отрывал от неё взгляда. — Как у тебя все?.. Почему, почему ты пропала? Я спрашивал Сандро, но он ничего не говорил!       Бывает, сядет в очередной раз Вишневская с намерением написать картину по пришедшему неожиданно вдохновению, а безуспешно, безрезультатно! Даже выть от этого хочется, как выброшенной на улицу псине! Перед омутами темно-карих глаз лишь одно, такое родное и знакомое, лицо хулигана. В ушах звенит любимый голос, выкрикивающий искренние, на первый взгляд, обещания направо и налево; но Маша-то знает! Знает и слышит пустоту в этих громких словах, бросаемых поэтом на ветер. Все внутри разрывается от боли, а кисточка падает на пол из слабых женских рук. Приходится откладывать тяжелую работу снова и снова, изо дня в день, из года в год. А ведь могла остаться в ту весеннюю холодную ночь рядом с поэтом, там, в чужой Германии! Пообещал он ей ведь, дал честное слово, что разведется в скором времени! Но. Не разводился. А ведь в каждом письме объяснялся и обещал! Обещал, но не выполнял. А щека — напоминание о той весенней ночи — горела адским пламенем в напоминание о жаркой любви и привязанности поэта к художнице Вишневской. Мария ведь очень много думала! Постоянно прокручивала в своей голове былые моменты, вспоминала мужские руки поэта с душой хулигана на своей талии. Думала, как теперь она может связать свою жизнь хоть с одним мужчиной, когда перед ее глазами лишь один образ! А ответ был прост: никак. Но и нужна ли ей такая жизнь? Жизнь, где вечно будет на втором плане; где вечно будет наблюдать появление других женщин рядом с Сергеем. И, если уж она сейчас приехала в Москву, значит, ответ прост: да, ей нужна была такая жизнь. Лишь бы не одной быть, лишь бы с ним. С болью в груди вспоминает, как умоляла любимого друга Сандро ничего не рассказывать Есенину. Готова была даже в ногах у мужчины валяться, лишь бы ничего о новой жизни художницы Сергей не узнал, даже не заподозрил! Другу пришлось сдержать обещание, но все равно он считал нужным поведать обо всем. — Алексей умер. — со вздохом начинает темноволосая женщина, вспоминая уважаемого мужа, — Летом двадцать третьего. А в остальном все, как и было. Отец все еще далек от меня и общаться не желает, бабка еле держится и вот-вот скончается. Ничего нового, — Маша заметно расстраивается. Вот так и бессмысленно пролетели два года ее жизни. — Пропала. Не пропадала я, просто. Просто поняла. Поняла, что у тебя есть своя семья, и я не должна была туда лезть. Не нужно было заставлять тебя разводиться, я была там лишняя, — не желала Мария разговаривать. Все и так было понятно: больно было ей, вот и не хотела отвечать, писать и встречаться. Сейчас лишь слабой рукой проводит по волосам Сергея, давая ясно ему осознать: она рядом. Она не иллюзия и не сон, а она вновь его Вишневская, и она рядом.       Сколько раз он наблюдал на себе прикосновение тёплых женских рук, сколько раз гладила Айседора его непослушные волосы, его «золотую голову», сколько раз!.. Он не единожды чувствовал и эту мягкость, и женскую ласку, и нежность, и заботу. Да будь оно хоть трижды забота и четырежды нежность — ему до тошноты опротивели все эти условности и ничего не значащие жесты. Он знал только эти руки — нежные и вечно холодные, только эти глаза — любящие и укоряющие одновременно. Найти бы ему в других что-то подобное — да не выйдет! Только Мария могла согреть его своими ледяными ладонями, только она могла сообщить дрожь всему его телу, всего-навсего прикоснувшись к его вьющимся волосам. Он, казалось, насовсем забыл об этом: сколько они не виделись, два года?.. — Мне жаль, очень жаль, — Сергей сказал это искренне: он знал, чувствовал, что значил для Марии муж. Лёгкой усмешки, что-то и дело появлялась на его губах, когда он пробегал глазами строчки стихов, теперь уж вовсе не было. Если бы он сделал над собой усилие и улыбнулся, то, вероятнее всего, улыбка эта не отобразила бы ничего кроме горечи и скорби. Не хватало ещё расплакаться! Да, нервы действительно нужно поправить: не ошиблись-таки друзья с лечебным заведением. Он на минуту прикрыл глаза и слушал Вишневскую, полностью повинуясь ей во всяком движении. — Ты была права тогда, — говорил он с необыкновенным раскаянием, — я и сейчас не знаю, что поделать с этим, но теперь наверняка хочу со всем покончить. — Взгляд Сергея остановился на карих глазах Марии. — Покончить с делами и ехать в Петроград, к тебе. Нет-нет-нет! Я отдам все бумаги издателям, все, что написал. Пусть где и как хотят печатают! Пусть хоть Гоголем подпишут! Не буду ждать гонорара, и разведусь, разведусь завтра же! Лишь бы поскорее из Москвы, мне теперь нет дела до этой волокиты! — он воодушевлялся все больше и больше, не замечая, сколько обещаний уже успел дать. (А ведь прежде это казалось невозможным!..) — Скажи только: ты будешь со мной? — Сергей коснулся холодной ладони девушки, крепко прижав ее к своей голове. Вдруг неожиданно-резко распахнулась старая скрипучая дверь. — Твою ж.! Пашка! — закричал поэт, махнув рукой в сторону едва не переступившего порог его палаты молодого человека, и в ответ на этот рассерженный возглас дверь поспешно затворилась. — Сигареты принёс, — немного растерянно произнёс Сергей, кивая в сторону выхода. — Прости, — он говорил уже куда спокойнее, не меняя своего положения и всё как-то по-доброму посмеиваясь. — Ты будешь со мной? — повторил он вопрос, прожигая Марию испытующим взглядом.       А ведь не один раз говорил Алексей, как сильно ошибается милая жена в своем возлюбленном-поэте. Стоило ли препятствовать отношениям их? Однозначно нет, поэтому в эту пучину мужчина и не сувался, молча наблюдая за страданиями супруги в гордом одиночестве. До сих пор не могла понять Мария: как это так! Как мог терпеть все, чувствовать себя ненужным, а все равно не пылать желанием развестись?.. Друзья они были хорошие, но в то же время такие далекие друг от друга! Часто не понимали деяний своих и виделись очень редко. По служебным делам уезжал Алексей и пропадал иногда месяцами, а Маша в Москву постоянно ездила, мучая себя и не слушая никого вокруг. Не могла представить в ту пору жизни своей без Есенина, отправляя письма женатому поэту одно за другим, но в то же время в строках нельзя было вычитать ее ярого желания быть рядом с ним; лишь сдержанность и холод были надежными спутниками женщины, кои ее никогда не подводили. Стоило ли Марии говорить, как осмелилась не прийти на похороны мужа? Не смогла переступить через себя, стыдно перед ним было за все былое между ними. Простить себя так и не смогла за все. И вновь Вишневская слышит кучу обещаний! Не верит и не желает верить, ибо в исходе событий все равно была уверена твердо. Как всегда все повторится: выйдет из больницы, попадет в капкан нежных рук Бениславской или Толстой, а про развод и подавно забудет. Не стоило строить в своей голове ложных иллюзий, да и ждать мужчину не собиралась Маша. Просто знала, что он не приедет к ней. У него в Москве было дел много, а любовь свою — поэзию — и младших сестер он явно не бросил бы. А если бы и бросил, приехал и выполнил бы все обещания!.. Плохо верилось в это все Маше, ведь их отношения были проверены временем и другими событиями, в которых несправедливая жизнь указала место Маше: она здесь лишняя, чужая. Метнув взгляд темно-карих глаз на едва открывшуюся и тут же закрывшуюся старую дверь, темноволосая женщина сдерживает смешок. Действительно ли было это все настолько важным для Сергея? Может быть. — Конечно же буду, — тяжелый вздох срывается с уст Вишневской. Не врала она сейчас, а говорила все, как есть. Была бы она рядом с Есениным без разговоров, однако сильные сомнения ее терзали сейчас. Столько обещаний дал! Но выполнит ли хоть одно? Маша, конечно, будет его ждать, однако не зря ли все окажется? Нет-нет-нет! Не должно быть все зря, — Я буду тебя ждать, но выполни все обещанное, — поцеловав мужчину в висок, Маша осторожно поднимается с места, — А теперь мне точно пора идти.