Любовь с третьего взгляда

Любви с первого взгляда не существует. Каждый благоразумный человек это знает. Каждый, у кого есть хоть капля рационализма и реального взгляда на вещи понимает, что это всего лишь сахарные мечты и завораживающая выдумка из французских романов. Когда мы видим кого-то впервые, то не можем его полюбить, потому что не знаем, какой он внутри, что он за человек, чем живёт и что из себя представляет. Нам нравится внешняя оболочка, которая нередко, к сожалению, может скрывать за собой испортившуюся конфету. Ньют всегда знал, что три — его счастливое число. Оно преследовало блондина везде, будь то день рождения, номер телефона, паспорта, банковской карты, адрес или сумма в чеке. Но он никогда не думал, что пройдёт три стадии на пути к своей истинной любви. Первая встреча — симпатия. Когда он увидел этого взъерошенного, насупившегося, потрепанного и расстроенно-злого паренька, то у него почему-то защемило в груди. Он не мог назвать это нежностью: как вообще можно ощутить такое к незнакомцу? Нет. Просто этот парень выглядел так одиноко и беспомощно, нервно крутя в руках телефон, что просто невозможно было не почувствовать что-то к нему. Вторая встреча — влюблённость. Ньют понял, что попал в хитрую ловушку судьбы, когда их взгляды, а затем и суждения встретились на соседних сидениях, явив ему это темноволосое чудо. А третья стадия известна всем. Как только не характеризовали и не называли разными именами это чувство: проклятие, счастье, заболевание, помутнение, расстройство, химическая реакция… Любовь? Ньют осознал, что любит, когда не смог отпустить, не смог выпустить из кольца своих рук этого прекрасного неповторимого человека. Милый Томми, перевернувший его устоявшуюся жизнь и заполнивший все недостающие пробелы. Он навсегда запечатал своё имя в сердце Ньюта. И это клеймо стало для обоих благословением. Будьте уверены, Судьба дарит подарки каждому человеку. Она любит всех одинаково и предоставляет ровно столько испытаний, сколько мы сможем вынести. Если вам трудно — значит, вы на верном пути. Когда кажется, что спасения нет, когда хроническая усталость растворилась в вашей крови и стала её неотъемлемой частью, когда считаешь, что посмотрел в жизни всё и теперь можно спокойно доживать отведенное время, прислонившись спиной к камню в тупике, знайте: мать-судьба та ещё затейница, которая больше всего любит свою работу. Она — профессиональная художница, рисующая самые скандальные, невероятные картины и запутывающая человеческие жизни в невообразимой красоты узоры. Она — одаренная писательница, обладающая не только талантом творить нескончаемую эпопею, но и чувством юмора с фантазией в придачу. Она занимается искусством жизни и зачастую творения Судьбы чертовски хороши. Доверьтесь её вкусу. Может, камни на вашем пути это не препятствия, а спасительный мост? Ведь иногда и концы могут стать началом.

~ * * * ~

— Том, мы договаривались, — слышится раздражённый женский голос из динамика смартфона. — Ты понимаешь, что такие вещи нельзя решать спонтанно, не посоветовавшись?! — Нет, Бет, я пытался обсудить с тобой свою поездку, и ты об этом прекрасно знаешь! Только тогда ты почему-то либо откладывала этот вопрос, либо отмахивалась от меня, как от мухи. — Ты обещал мне, что сразу после того, как ты вернешься из командировки, мы полетим на Гавайи. Про мой плотный график, кстати, не забывай, пожалуйста. Да я об отдыхе целый год мечтала! И думала, что ты тоже… Бери билет до Нью-Йорка, не придумывай лишнего. Последняя фраза прозвучала так твердо и безапелляционно, будто обрубила все концы дальнейших ниточек разговора и закрыла с хлопком все двери последних выходов. Томас со злостью пнул свою рабочую сумку, наблюдая, как тяжело она врезается в стекло панорамного окна аэропорта. Он ненавидел эту ситуацию, ненавидел делать выбор между родными и одинаково любимыми людьми, но ещё больше он ненавидел с ними ссориться. Ругаться с близким тебе человеком — одно из самых мерзостных чувств на свете. И по воле случая оно обладает удивительной силой: если ссора началась, убить её на корню редко представляется возможным. Вот и сейчас Томас прекрасно понимал их положение, но всё равно не собирался отступать. Все эти годы он старался избегать компрометирующих тем, уступал своей девушке почти во всем, потому что очень дорожил их отношениями, но сегодня, кажется, настал тот самый переломный момент, когда терпение в чаше грозит выплеснуться за край, а дозволенная грань преступно пересечена. — Бетани, мне не верится, что мы действительно это обсуждаем, — более спокойным, мертвенно-холодным тоном проговорил Томас, устало протирая переносицу. — Я родителей больше года не видел. Да о чем речь! Отец несколько дней назад операцию перенёс, а я об этом только узнал. Мне нужно к ним, понимаешь? Мы можем пару дней провести у мамы с папой, а потом рвануть по экскурсиям. Чем тебе не отдых? — Я не собираюсь просиживать свой отпуск в какой-то дыре! Надежды брюнета не оправдались. Он начинал закипать. — Ты сейчас Лондон-то дырой назвала? — ощетинился Томас. Он решил пропустить мимо ушей, что любимая девушка охарактеризовала место его рождения, его дом (пусть и находился тот далеко не в центре столицы), где парень провел своё счастливое детство как дыру. В трубке на пару секунд повисло пристыженное молчание, а затем раздалось на тон ниже, но не менее напористо: — Ты понял меня. — Ладно, хорошо, — уступил парень, рассматривая другие варианты, которые, по идее, не должны ущемлять ничьих интересов. — Давай так: я слетаю на три дня к родителям, а потом оттуда возьму билет до Гонолулу*. — Боже, Том, прекрати этот бессмысленный разговор. У нас путевка. — Да в чём твоя проблема?! Сейчас легко можно оформить отказ по форс-мажорным обстоятельствам. — Моя проблема? Моя проблема в том, что я хочу провести своё единственное свободное время с любимым человеком, которого вижу только по ночам и то с перебоями! Какая тебе разница: мы слетаем на недельку, ты отдохнешь, расслабишься и потом — пожалуйста, с новыми силами езжай в Англию. — Глобальная разница, представь себе! Я не верю, что ты смогла бы спокойно валяться на солнышке, пока твой отец, возможно, одной ногой в могиле. — Не преувеличивай. Лиза же сказала тебе, что теперь всё хорошо. Сам подумай: ты же им только мешаться будешь в четырех стенах-то. — Ты ведешь себя как эгоистка, — неверяще проговорил Томас. — А ты ведешь себя как наглец, который не держит обещания! Все эти годы я терпела твою полуночную работу. Пропадаешь там по выходным — пожалуйста. Не дают отгулов — ладно, замечательно. И теперь ты хочешь лишить меня, нас и этого единственного раза, который мы планировали чуть ли не целый год?! Моё последнее слово: покупай билет до Нью-Йорка. Разговор окончен. И прежде чем Томас успел вставить хоть одну букву протеста, звонок прервался. Ему хотелось выть. Или сесть на пол и разреветься, как маленькому капризному ребенку. Разницы исхода в его случае не было никакой. Мысли лихорадочно метались от родителей до невесты, от Лондона до Вайколоа*, от мрачноватых городских улочек до ярких пляжей. И когда красные телефонные будки поплыли по океану, а пальмы стали вырастать прямо из лондонского асфальта, он понял, что вот так потихоньку, с остановками, медленными шажками доковылял до конечной станции. Хотя, скорее, на последних шагах его всё-таки туда пинком толкнули. Прилетел огромный такой пинок от Бетани, преодолевший разделяющие их тысячи миль, и заставивший покорно подойти к кассе авиакомпании и попросить озвучить ближайший рейс до Нью-Йорка. Томас попытался смахнуть своё подавленное состояние и сосредоточиться на информации. Он усилием железной воли поднял свой заново сфокусированный взгляд. И, наконец, увидел его. Бездонные, манящие, темно-карие глаза, в которых даже зрачка нельзя различить, пробивали грудную клетку, словно наяву дотрагиваясь до исстрадавшейся души. Тогда Томас ощутил на собственной шкуре значение слова «прожигать». Лицо — то место, куда смотрел менеджер — загорелось невидимым греческим огнем. Вместе с ним до полного испарения сгорел и гнев от недавней ссоры. Это был очень красивый, миловидный парень с правильными чертами лица. Его красота совсем не такая, как у Бетани: экстравагантная, яркая красота греческих богов. Нет, его — мягкая и изящная, нежная и… простая, настоящая. Живая, в некотором роде. Этот менеджер — словно само дитя природы. Последние строчки, озвученные в голове, прозвучали так нелепо, что чуть не заставили Томаса нервно рассмеяться вслух. Он, конечно, не лингвист и не литератор, но эпитеты и метафоры его мозг выдает просто на высшем уровне. Томас старался никогда не обращать внимания на степень привлекательности той или иной девушки, потому что считал это не столь важным, да и некорректным по отношению к ней. А уж на парней — незнакомых парней — и подавно в жизни не заглядывался. Но в этот раз иначе было абсолютно всё. Утонченная природная красота этого молодого человека сама бросалась в глаза, и не отметить её было просто невозможным. Пока Томас про себя восхищался чужой внешностью, табло с рейсами немного поменялось, да и менеджер сказал ему кое-что важное. Совсем не удивительно, что брюнет всё прослушал. Шестеренки в голове бедного оторопелого Томаса заели и упрямо не хотели двигаться с места — назойливых мыслей о прекрасном блондине. И лишь когда тот немного громче повторил объявление об отмене рейса до Нью-Йорка, а затем обеспокоенно спросил, всё ли с Томасом в порядке, непутевый покупатель очнулся от своего вещего сна. Голос билетера стал качественной смазкой своенравным шестеренкам. Теперь информация настойчиво ломилась в головной мозг, и Томас с расширившимися от удивления (и недавнего восхищения) зрачками поспешно извинился перед озадаченным менеджером и отошел в сторону от кассы, набирая Бетани по телефону. Не успел он нажать на кнопку вызова, девушка позвонила сама. Легка на помине. — Ну что, купил? — Нет, Бет. Рейс до Нью-Йорка отменили, как объяснил менеджер: внеплановая проверка самолета. Следующий — завтра в три вечера*. Я не успею к тебе, сама понимаешь. Есть, конечно, ещё вариант с пересадкой в Денвере, но стоит в разы дороже, потому что только первый класс и остался. Я разорюсь прежде, чем мы окажемся на долгожданном отдыхе. Так что, теперь собираюсь брать билет до Лондона. А там уж как-нибудь разберёмся… — Нет! — взвизгнула Бетани так громко, что у парня на секунду заложило ухо. — Дай трубочку менеджеру. Томас кинул беглый взгляд на блондина, и ему показалось, что тот с сочувствием наблюдал за ним. Очереди к этой кассе не было. Казалось, сама Судьба благоволила затянувшемуся «общению» двух незнакомцев. За исключением, конечно, скандальных разногласий одного из них со своей пассией. Томас чувствовал себя как никогда неловко, извинившись перед билетером в очередной раз и попросив того повторить всё вышесказанное по телефону. Парень согласно кивнул и терпеливо выполнил просьбу. А когда Томас получил свой мобильник обратно, Бетани спокойно проговорила: — Покупай первый класс. — Бет, да ты с ума сошла? — разразился новой волной возмущений брюнет. — Мне стоит напоминать, какую долю моей зарплаты это составляет? — Так тебя деньги больше волнуют? — Конечно, волнуют! — воскликнул Томас. — Это пустая, неоправданная трата и… Ньют, вышеупомянутый менеджер, тревожно нахмурившись и сжав губы, молча наблюдал за развернувшейся сценой. Он не имел права вмешиваться. Да и без надобности оно ему. Очередная семейная ссора в таких многолюдных местах не редкость. Каких только забавных случаев Ньют ни повидал за весь свой карьерный опыт. Но в этот раз всё почему-то было абсолютно иначе. Он так проникся к этому незнакомцу, так прочувствовал все его эмоции и исходящие от него волны безысходности на себе, что самому хотелось кричать и топать ногами. Ему было настолько неприятно, горько и противно на душе, будто это он находился на месте незнакомца и именно он переживал сейчас растущую в геометрической прогрессии ссору. Блондин видел, с какой злостью тот нажал на экран телефона, видимо сбросив звонок, видел его разъяренный взгляд и растрепавшиеся волосы. Но продолжить затянувшиеся разглядывания менеджеру не дали: к кассе подошёл мужчина средних лет и не слишком приветливо поинтересовался у брюнета, будет ли тот брать билет или нет. Парень, пытаясь погасить огонь гнева в глазах, дабы не начать срываться на окружающих, заторможено посмотрел на обращавшегося к нему человека, снова на автомате бросил извинения и поспешно удалился. Ньюту оставалось лишь с грустью проводить его взглядом, откидывая подальше странные мысли и концентрируясь на своей работе. Когда покупатели были обслужены, и светловолосому снова удалось расслабиться, он непреднамеренно, но с тайной, необъяснимой надеждой осмотрел огромное помещение аэропорта в поисках знакомых черт. Удивительного незнакомца, к которому у Ньюта ни с того ни с сего проснулось плавящее грудь сочувствие, и след простыл. Конечно, на что он мог рассчитывать и чего ожидать? «Как, интересно, разрешилась его ситуация?» — промелькнула отстранённая и ничем не сдерживаемая мысль. Настроение почему-то резко испортилось без видимой на то причины, а до конца смены ещё дожить надо. Покурить. Срочно покурить. Обычно Ньют, как образцовый работник, не баловался этим делом, пока не окажется за пределами аэропорта, да и вообще в последнее время пытался избавиться от вредной привычки. Но, безусловно, в любом правиле были и будут исключения, а человеческая жизнь слишком нестабильна. Порой бывают дни, когда никотин становится необходимым спасением, затуманивая и смягчая все проблемы и всё плохое, что могло случиться. Закрыв кассу на пару минут, предупредив своего коллегу (а по совместительству лучшего друга) и получив в спину целую тираду насмешек и издёвок, мол, оказывается, идеальных нет, парень отправился в небольшую комнатку, отделённую от мира сего четырьмя матовыми стеклянными перегородками. Курилка* почти пустовала. Томасу повезло, ведь после полуночи скопление людей где бы то ни было медленно убавлялась. Власть луны и звёзд распространялась по всему свету и всегда добиралась даже в самые тёмные и недоступные уголки, убаюкивая всё живое и неживое своим волшебством. Аэропорт также попадал под её влияние. Большинство пассажиров дремало в зале ожидания, с удовольствием поддавшись соблазну, кто-то, возомнив себя самым стойким и упрямым, занимался своими мелочными делами: читал книгу, слушал музыку, смотрел фильм или просто бессмысленно боролся со сном, вливая в себя литры кофе. И ни один из этих бедолаг, на долю которых выпали ночные рейсы, не решил наведаться в прокуренную комнатку. Диванчики в «Smoking room» в тот тягучий ночной момент были не заняты. Они с распростертыми объятиями приняли единственного посетителя. Для смертельно уставшего, дезориентированного и полностью расстроенного молодого человека эти секунды одиночества стали передышкой, пусть не спасением, но возможностью и дорожкой к нему. Когда сигарета была выкурена на треть, телефон в кармане неприятно завибрировал. Когда от неё остался один дотлевающий бычок, когнитивный диссонанс почти разорвал в клочья воспалённый мозг парня. Томас находился в совершенной прострации, оставшись мыслями в последнем и самом болезненном для него разговоре с Бетани. «Я звонила твоим родителям, — с непринужденной легкостью сказала она. — Они убеждали меня, что тебе совсем не нужно к ним приезжать и ты как всегда себя накрутил. Лиза даже благословила нас лететь на отдых». В первые секунды брюнет действительно не мог осознать, что она сделала и что только что сказала. Он лишь глупо прошептал ей в ответ: «Ты сделала что?» — будто не расслышал. А потом бросил трубку, решительно выключил телефон и понял, что внутри него не осталось ничего. Ни былого гнева, ни сил отстаивать свою, правильную позицию, ни бессмысленного отрицания в пользу девушки. Томаса заполнило глухим разочарованием, которое, как огонь, пожирало парня со всех краев, оставляя после себя один только пепел. В таком состоянии его и застал Ньют: с давно потушенным остатком сигареты в руке и таким же потухшим взглядом. Темноволосый с полнейшим равнодушием поднял глаза на вошедшего и почти сразу же отвернулся, доставая из пачки ещё одну сигарету. Блондин так и остался стоять в дверях, не решаясь закурить, занять место на диванчике или вообще сделать глоток задымленного воздуха. Он не просто чувствовал себя донельзя неловко. Его грудь сверлило дурацкое, фактически неоправданное ощущение, словно он без спроса ворвался в чужой дом, бессовестно нарушив личное пространство хозяина. Усиленно пытаясь собрать и привести мысли в порядок, Ньют всё-таки пришёл к выводу, что лучше оставить парня, явно переживающего не лучший день, в одиночестве, дабы не провоцировать и не раздражать своим присутствием. — Кхм… извините, — сгорая от стыда, протянул Ньют. — Я лучше пойду. Щёки парня пылали. Что уж там говорить, всё его тело сковало цепями волнения и дрожи. Благо, язык вовремя прикусил и не ляпнул лишнего в стиле: «Вам же нужно побыть одному». Ньют мысленно давал себе затрещину за затрещиной, искренне надеясь, что отключится, а когда очнётся, не вспомнит этой неловкой ситуации — самой неловкой, которая только случалась в его беспрецедентной жизни. Кто же знал, что этот несчастный парень, скандаливший с кем-то по телефону, не уехал из аэропорта, а всё это время просидел здесь. Просидел он именно в том месте, куда по чистой случайности и крайне возмутительному стечению обстоятельств решил в кои-то веки наведаться Ньют, ставший невольным свидетелем той самой перепалки. Ситуация в итоге так и осталась неловкой, несмотря на то, что незнакомец поспешно остановил блондина от постыдного ретирования своим тихим: «Не надо». Ньют, как в тумане, приземлился рядом, вытягивая из помятой пачки сигарету. В курилке воцарилась щемящая тишина, с усердием заполняемая густоватым дымом. Ньют чувствовал себя слишком некомфортно, ерзая на диванчике на расстоянии вытянутой руки от брюнета, и не мог избавиться от этого чувства, как бы того ни хотел. Пальцы похолодели и немного подрагивали, словно кто-то дергал их за ниточки недосказанности, повисшей в воздухе. Ньют явно не ожидал от темноволосого парня останавливающих слов, в которых глубоким подтекстом читалась умоляющая просьба, и тем более он не ожидал, что тот вдруг заговорит с ним. — Ты когда-нибудь чувствовал, что вся твоя жизнь — сплошная череда ошибок? — задумчиво проговорил Томас, обращаясь, скорее, к сигарете в руке, чем к человеку, сидящему по левое плечо. У Ньюта заскребло в горле и до смерти захотелось откашляться. Но он сдержался, впихивая обратно в себя противное скрежетание вперемешку с дымом. Потому что это было бы нетактичным по отношению к заговорившему парню. Пусть и чужому. «Незнакомому», — вопил мозг, обливаясь слезами. Ньют знал, что незнакомцы обычно не разговаривают вот так… просто. Им вообще как-то плевать друг на друга. А ещё он точно знал, что этот парень не душевнобольной и не сумасшедший. Он обращался именно к нему, к совершенному незнакомцу. Это навеивало на мысли, что тому и поделиться-то наболевшем не с кем. Блондин где-то читал, будто рассказать свои проблемы чужому человеку, которого видишь впервые, намного легче, чем близкому. Другой вопрос: сдались ли до фени твои проблемы собеседнику. Ньюту сдались. Ньюту сдались, потому что, во-первых, он с первого взгляда на брюнета почувствовал с ним некую связь на молекулярном уровне. Ну, а во-вторых… он был слишком добрым, чтобы нагло и, в какой-то степени, бессердечно проигнорировать вопрос. — Не думаю, что такое возможно, — осторожно начал он. — Это чувство придумали люди. Я считаю, что такого понятия и вовсе не существует. Если что-то происходит — значит так надо, ведь ошибки — это всего лишь уроки, которые дарит нам жизнь. Пусть зачастую и не слишком в радостной обстановке. — Но у ошибок всегда есть последствия, от которых потом не так просто избавиться. В большинстве случаев они будут преследовать тебя всю оставшуюся жизнь. — Из таких последствий всегда можно выкроить для себя выгодную часть, даже учиться не нужно — нужно просто захотеть увидеть положительные аспекты. Да и к тому же в жизни по-другому никак: не важно, зачем и почему она снова скинула тебе дерьмо на голову, важно то, что ты обязан выстоять. Ньют отметил, как легко и без договоренностей два незнакомых человека, которые собственно и имен друг друга не знают, с первых минут неполноценного знакомства стали общаться на «ты». И это не казалось неправильным или чем-то странным. Всё было так, как должно. Он удивился. — Получается, ты никогда не испытывал сожаления? — изумлённо протянул Томас, впервые взглянув прямо на собеседника. Светловолосый неуверенно пожал плечами. — Да ты счастливчик. Ньют не считал себя счастливчиком. Он был самым обычным человеком из самой обычной семьи. Ни больше, ни меньше. Его жизнь с самого рождения катилась по накатанной и обладала собственным двигателем, не встречая высоченных, непреодолимых препятствий на дороге. Любящая семья, надежные друзья и стабильная работа — идеальная база хорошей жизни. Жаловаться действительно не на что, да и не следует, дабы не гневить высшие силы. Ньют научился ценить то, что имеет, не жалел о своих недостигнутых мечтах, как и о мелких расстраивающих инцидентах, он не завидовал знакомым и ни разу не представлял себя на чужом месте. Он просто жил. И на том спасибо. Конечно, каждому — своё. И у Ньюта были свои ахиллесовы пяты, не дающие иногда нормально функционировать и крутиться в повседневной овсянке, были несчастья, знатно потрепавшие его. Но сейчас, оглядываясь назад, он понимает, что без того прошлого дерьма и определенного периода его жизни с теми самыми пресловутыми событиями под названием «ошибки» он, настоящий он, сейчас бы здесь не сидел, а если бы с горем пополам и сидел, то явно не в курилке и явно не философствуя с незнакомцем под покровом ночи. Блондин облизнул пересохшие губы, отдающие горечью никотина, затянулся в последний раз, выкинул бычок, наклонился немного, сцепив руки в замок, и, наконец, выпустил на свободу тоненькую струйку дыма вместе с сокровенными мыслями и нужными словами. — Знаешь, мой отец всегда говорит: «Каждому дню — своя проблема». И этот принцип меня никогда не подводил. Запрячь пока подальше ненужные размышления и долгие взвешивания. А на утро судьба, или что бы там ни было, сама подкинет тебе решение, вот увидишь. О да, снова неуверенность и неопределенность, которые всегда были неразлучными спутниками Томаса. Они преследовали его на протяжении всего жизненного пути, порождая страх будущего. В детстве парень сомневался, чему отдать предпочтение из многочисленных направлений и в какое русло себя направить. В итоге он так и не смог определиться и остановиться на чем-то конкретном, ему нравилось всё: и спорт, и борьба, и танцы, и рисование, и учеба, — а родители поддерживали любое решение сына, поэтому не помогли советом. Парень проворонил свою раннюю молодость и не заметил. Не заметил он и самого факта спуска времени в канализацию. А далее — по нарастающей. Брюнет был примерным ребенком и под конец учебы порадовал любимых маму и папу высокими результатами экзаменов и безоговорочным средним «отлично». Он, наверное, стал одним из тех немногих поцелованных Судьбой, кто сам выбирал город, место, университет и, конечно же, профессию, находясь в независимости от побочных факторов своего упорного многолетнего труда. Предложений и спроса было много. Как оказалось, катастрофически много. Здесь родители напротив прибегли к разбрасыванию советами, впечатывая, втискивая каждый из них в буйную молодую головушку, что в конечном итоге повлекло за собой востребованную — да, высокооплачиваемую — да, интересную — возможно, но не такую уж и любимую работу. Но Томас не смел высказывать свои мысли или какие-то мелкие недовольства вслух, просто потому что предложить в ответ-то ему было и нечего. А теперь женитьба. После года упорных ухаживаний, борьбы за желанную красавицу и двух лет совместной жизни мысль о том, что нужно все-таки как-то двигаться дальше, уже просверлила насквозь черепную коробку Томаса и успела пару раз вернуться обратно. И снова Томас в метаниях, снова просит совета у мудрейшего старшего поколения. И вот сейчас мозг будто по щелчку подкинул нужный разговор с отцом месячной давности. Тогда брюнет рассказал о своем намерении и на удивление не получил ожидаемой бурной реакции. Но даже это фактически не отложилось в памяти, по сравнению и в отличие от ответа мужчины на довольно компрометирующий вопрос: «Как вам с мамой удалось сохранить отношения и семью, пронести любовь сквозь время и медные трубы и в конце концов не разбежаться по разным городам, чем сейчас заканчивается большинство браков?». Пищи для размышлений оказалась чрезмерно много. Личный стол Томаса до сих пор ломится под напором тяжелых, метафорических слов: — Вот, что я тебе скажу, сынок, — слишком строгим и безрадостным тоном произнёс отец, при этом нахмурив густые брови и со свистом выпустив воздух. Томас окончательно сдулся и растерял остатки былой самоуверенности. — Семейная жизнь — это подвиг. Да, любовь — основоположник всего, некий фундамент. Но помимо фундамента ключевым элементом семейного счастья являются взаимопонимание и умение идти на компромисс. Это стены вашего общего дома. Так что с ним случится, когда стены рухнут? Останется один лишь твой фундамент, который в итоге всё равно развалится под действием времени, как бы упорно, трепетно и качественно ты его не возводил. Ты с самого начала, не жалея себя и иногда, признай, истязая, закладывал вашу основу и строил стены. А теперь спроси себя: готова ли она к тебе присоединиться, готова ли она вообще переехать в новый дом? Всё было плохо. Чертовски выматывающе плохо и дело даже не в том, что это некое «плохо» накладывалось слоями задолго до дурацкого аэропорта. Томас прекрасно догадывался о правильном ответе на отцовский вопрос, знал он также на подкорках, что просто выдает желаемое за действительное в большинстве вопросах, напрямую касающихся её. Она жила, наслаждалась своей жизнью и лучами славы, в которых купалась благодаря своей абсолютной успешности и актерской деятельности. Она работала, любила, как и он, а по вечерам они распивали по бокалу красного полусухого в своей огромной постели. Они путешествовали, занимались сексом, они были молоды и красивы, и всё у них было нормально, всё было как у всех. А Томас никогда не хотел быть, как все. Думайте — что хотите, но вот он я и вот моя гордость, и что вы мне сделаете, раз моё кредо — прыгнуть гораздо выше головы и улететь в далёкий Космос от всей этой посредственности. Но то ли ему площадки для разгона не хватило, то ли скорости, то ли собственного импульса, в итоге далеко он так и не улетел, а только больно приземлился, не в первый раз ударяясь пятой точкой о свои принципы. Оборачиваясь на годы назад, он понимает, что больше всего в ней его привлекла, наверное, эта самая жилка необычности, и, вроде бы, какой-то неординарности, кричащим пятном выделяющая её из окружающей толпы. Все говорили, какая они идеальная пара, и как же, господи, это льстило Томасу. Уверенная в себе, волевая, явно не глупенькая красавица быстро смогла найти тропинку к чужому сердцу и подкупить своей открытостью и жизненной энергией. Бетани жила ради жизни, жила, чтобы попробовать всё, и Томас надеялся, что она его этому научит. Она будто и дополняла то, чего не хватало в нём самом, да и подходила ему, наверное, по всем пунктам, как ключик к замку. А на деле почему-то и отчего-то оказалось наоборот. Жилка не закончилась, нет, она, скорее, просто не распространялась на эту, связанную с Томасом, часть её жизни. Вся её хваленая брюнетом энергия уходила на актерское мастерство и общение в кругу многочисленных друзей и высокопоставленных персон. В отношениях же она отдыхала, как в прямом — на горячих пляжах, например — так и в переносном смыслах. Бетани получила от их отношений всё, что ей требовалось, и всё, что планировалось, а вот Томас… Томас поставил слишком глобальную задачу, которую не смог решить ни он, ни его родители, ни Бетани, ни, как оказалось, все они вкупе взятые. Он всего лишь мечтал найти себя в любви к ней или же с её помощью: детали не важны. Важно, что мечта не воплотилась даже спустя годы, казалось бы, детального изучения чужой-родной личности и каждой замашки, присущей его второй половинке. Не всплыла она из глубин наружу, сквозь слои собственной мешанины сомнений, даже когда Томас втянулся, влился в её «круги», и, больше — был принят с распростертыми объятиями. Эта нахлынувшая куча новых знакомств, новых ощущений, впечатлений, событий закрутила его в настоящем, таком желанном водовороте жизни. И тут вдруг, бац, подходя к концу своего второго десятка, он неожиданно понял, что всё-таки нет, ну что-то не то и что-то не так. Никакой конкретики парень выдавить из себя не смог, просто его внутренний голос, душа, его внутреннее нечто скребло и пилило парня, назойливо нашептывая что-то из разряда: «Дорогой, разве это не то, о чем ты всегда мечтал? Я не тыкаю тебя носом в твои же ошибки, нет, совсем нет. Мне просто ради личного интереса: каково это — получить желаемое и не насытиться? Хочется больше, да? А может вкусы поменялись? Так вот обломись, возврату не подлежит, своё ты уже и получил, и расписался. Самолётик, знаешь ли, улетел». Теперь Томас, как воистину профессионал своего дела, чётко видел перед глазами вот этот вот график, их чёртову параболу отношений с отрицательным, мать его, коэффициентом. И надо же, именно сегодня, после двух выкуренных тонких трубочек с табаком и слов какого-то там незнакомца, так явственно разграничились счастливые деньки былой влюблённости — подъем их отношений, точка максимума — несделанное предложение, отложенное до лучших времен и удобного случая — и то, что есть, что стало после неё. Парень каждый день скатывался по этой убывающей дуге всё ниже и ниже, как с горки, а участившиеся случаи недопонимания только расчищали путь, увеличивая скорость скольжения. Томас искренне поражался подобным ситуациям, когда ни о каких точках соприкосновения и речи не шло, а они с Бет категорически отказывались воспринимать мнение друг друга. Сегодняшний день тому примером. Прямо-таки один из тех судных дней, когда Томасу не удавалось никакими усилиями приглушить его ненавистное чувство постоянной жажды чего-то и неправильности происходящего. Иногда его удавалось запихнуть поглубже, в таком случае — жизнь прекрасна и почти спокойна, но в остальные моменты, участившиеся в последнее время, оно давило и рвало, словно на зло, словно наверстывало упущенное. И Томас не мог с этим справиться. Просто не мог. Он собственно и не помнил, как распрощался с блондином из курилки, и вообще сказал ли ему что напоследок кроме слабого кивка и обычных формальностей. Томас был до предсмертной агонии выжат в эмоциональном плане. Его ментальное состояние слёзно молило о помощи, посылая парню звоночки, которые в конце концов, не получив никакой ответной реакции, просто бесследно отзвенели. Стадии отрицания, гнева, избежания пролетели мимо него со скоростью пустого звука, с глухим треском впечатавшись в душевную стенку, сложённую кирпичиками депрессии и принятия. Организм Томаса с завидной упорностью расшвыривался защитными реакциями, затолкнув парня в глубокое состояние прострации, лишь бы только хозяин смог продолжать исправно функционировать. Именно так объяснил себе Томас свои ощущения. С выражением лица обиженного ребёнка и оскорбленного мужчины он наплевал на всё и вся и, выудив из угнетенного сознания ниточку мысли о шкафчике со спиртным в его номере, отправился в пункт назначения. Мозг всё также продолжал отсеивать ненужную информацию, поэтому, спроси его кто на следующий день, как он поймал такси, добрался до отеля и что было вплоть до звонка с работы, Томас не ответил бы. И вовсе не потому, что он вдруг напился как последняя свинья или неуравновешенная истеричка. На самом деле всё было довольно цивильно: после первого терпкого глотка его мозги окончательно вышибло похлеще пули в голову, и он просто-напросто отрубился прямо на гостином столе с образом блондинистой макушки, чернющих радужек и тонких губ с зажатой между ними сигаретой перед глазами. Это стало последним, что он видел, перед тем как провалиться в крепкие объятия сна без сновидений. А утром его нахально отвлёк от пускания слюней в древесину мерзкий звонок мерзкого создания века технологий. Томас проклял ту секунду. Сколько раз жизнь кидалась в него граблями, и ровно столько же он уверенно на них наступал. Никогда-никогда, боже, вообще никогда, ни при каких обстоятельствах и ни в каких случаях не думайте, что хуже уже быть не может. Может, поверьте, и будет, если вы так самоуверенно планируете искушать судьбу. Хуже вчерашних событий, произошедших с Томасом, могли стать только их последствия. Бедный парень титаническими усилиями и, наверное, только с божьей помощью смог отлепить от стола своё разморенное и перекошенное что-то, что когда-то называлось лицом, и нащупать в кармане штанов дребезжащую адову машину. Восстанавливать жижу нейронов в полноценно работающий орган было некогда, но Томас мог поклясться, что вчера точно выключил свой телефон ещё в здании аэропорта. Он пытался, честно, пытался в этот секундный промежуток между нажатием на зелененькую кнопку и поднесением трубки к уху понять, какого, собственно, черта. А потом надобность мгновенно забылась по причине внепланового звонка, а именно внепланового звонившего. Парень сейчас просто физически не переваривал басистый лепет своего начальника. Тот то и дело приносил извинения за неудобства различного плана, которых, казалось, прозвучало так много, что на оставшиеся годы вперёд хватит. Выдернутые из этой тучи «командировка», «отпуск», «поощрение» ничем смертельно уставшему работнику на другом конце провода не помогли. И лишь когда несчастный Томас оказался в тишине, когда он, зажмурившись, с силой протер заспанное, перегруженное лицо, когда с его губ сорвался необходимый полувздох-полустон измученности, мысли согласились привестись в порядок. Сначала заполнилась полочка недостающих событий. В этом, несомненно, помогли прекрасные дедуктивные способности брюнета, когда он заново проверил телефон: папочку сообщений и список звонков, последний из которых, кстати, был исходящим к Бетани. Разговор их длился не слишком продолжительное время, совсем, он бы сказал, непродолжительное. Увидев эти циферки, Томас вспомнил, как неожиданно проснулся часов в пять утра с мыслью, что если он сейчас не включит чёртов телефон, то умрет. Серьёзно, ему жизненно необходимо было, ему требовалось это сделать. Лунатизмом парень, вроде, никогда не страдал, да и помнил он отлично своё вменяемое состояние на момент дикого намерения расставить все точки и крючочки где бы там ни было. Томас позвонил Бетани, которая благодаря маленькой, но значительной в их случае разнице в часовых поясах, не спала. В этот раз выражения он не выбирал. Даже за языком не следил. А этот засранец, почувствовав свободу, устроил такую свистопляску, что из шокированных вместе с девушкой динамиков не слышалось ни единого звука. Закончил Томас тем, что послал свою по факту недоделанную невесту куда подальше на Гавайи и чистосердечно пожелал ей счастливейшей путь-дороги. Затем он восстановил хронологию официального звонка. После окончания командировки ему был назначен недельный отпуск, который они с Бет изначально и хотели потратить на тур. Вообще, если быть честными, это Бетани хотела. Всё и как всегда. Томас же мечтал проведать родителей и слетать на малую родину. Первый день отпуска планировалось потратить на перелёт, а далее уже из Нью-Йорка на всех парусах мчаться к местам бронзового загара и кокосового молочка. Но планы, если вы заметили, зачастую обладают свойством не исполняться. Вчерашний день прошёл катастрофически бесполезно. С утра до вечера Томас ежеминутно обновлял страницу аэропорта и, увидев нужный появившийся рейс, помчался покупать билеты. По пути, сидя в такси и провожая взглядом пустоватые, но тем не менее величественные, улицы Сиэтла, он успел поговорить с матерью. И вдруг, так стихийно брюнет узнает о состоянии своего отца. Естественно, эта новость вытеснила все другие размышления. Естественно, выбор должен был стать очевидным. Каким же дерьмовым сыном, человеком, каким же дерьмом Томас тогда себя ощутил. Он, не раздумывая, судорожно набрал в поисковике осточертевший за этот день запрос. И если мобильная версия официального сайта аэропорта обновлялась без опозданий, а подпортившееся в последнее время зрение не обманывало, то всё складывалось-то как нельзя лучше: и рейс, и билеты были, да и Лондон стоял на месте. А в итоге… всё случилось так, как случилось. Оба варианта Томас прошляпил и теперь в гордом одиночестве, в сопровождении разве что полной (без глотка) бутылки, восседал в гостиничном номере. В таком виде и состоянии его застал позвонивший с утра пораньше начальник. Пронырливый, знающий своё дело мужичонка уже каким-то образом пронюхал о вчерашней задержке рейса на Нью-Йорк и впустую пропадающем отпуске своего сотрудника. Информация, которая поступила Томасу сегодня утром и дошедшая до пункта назначения только сию минуту, заключалась в следующем: ему предлагали сверхурочку, дополнительный объём работы на три дня, а взамен он получал целых две недели долгожданного отпуска вместо одной. Здесь Томаса ударило мыслью, что тот удивительный менеджер как в воду глядел, посоветовав отложить дела и неподъемный выбор до утра. И прежде чем мысли бы полетели в таком заманчивом направлении, Томас ухватился за срочное, важнейшее заключение: он поймает двух зайцев сразу, и к родителям успеет, и Бет не обделит вниманием. Конечно, карман его понесет как моральный, так и физический ущерб, но разве это не мелочи по сравнению с тем… да хоть с тем, что было с парнем минут пять назад? Томас даже на секунды застыл в ступоре, не веря, как всё удачно и удобно, и легко разрешилось. Господи. Томас летит к родителям. Томас летит домой.

~ * * * ~

В самолете было жарко. В связи с чем вентиляторы работали над каждым местом без исключения. Но спасительные, дразнящие струйки холодного воздуха еле долетали до человеческого тела, отдаваясь лишь призрачным эхом прохлады. Томас, как и все здесь присутствующие, изнывал от жары, обливаясь как минимум семью ручьями пота. Вся эта его поездка с самого начала — одно сплошное искушение и жесточайшая пытка. Этот город будто насмехался над ним: то ленивых бездарей-коллег в помощники подсунет, то в своих улочках запутает и напугает до трясущихся коленок, то с бабульками в троллейбусе поссорит (уж про девушку родную так вообще следует промолчать), а теперь вот, держи, парень, прощальный подарочек — аномальная, никоим образом не свойственная для Сиэтла жара впридачу к отменённому три дня назад рейсу и продлению злополучной командировки. Три в одном, лучше не бывает. Хотя эти обвинения были настолько же предвзятыми, насколько и бессмысленными. Разве Духу Города есть дело до какого-то там приезжего? Разве Духи Городов вообще существуют? Томас вытер тыльной стороной ладони мокрый лоб, откинул голову на сиденье и устало прикрыл глаза. Он, откровенно говоря, просто пытался отвлечься на любые мысли, лишь бы не замечать прилипающей футболки и палящего, такое ощущение, именно в его иллюминатор солнца. Томас раздражался ещё больше оттого, что в голову почему-то лезли только негативные мысли, мелкое нытьё и сплошная бессмыслица вместо, например, приближающегося замечательного времяпрепровождения с семьёй или такого же недалекого отдыха на островах. Будущий момент приземления самолёта в Лондоне был для него на данный момент единственным утешением и причиной жить. Как бы страшно и возмутительно нереально это ни звучало, но, собственно, вся его жизнь и состояла из таких моментов. От момента до момента, и всё по кругу. А ту рутину и стабильность, что были между, он привык принимать как должное и неизбежное. В этом была одна из его мегамногочисленных проблем. Хотя порой внутренний голосок все-таки устраивал маленькие восстания и принципиально отказывался слушать хозяина. Иногда так хотелось совершить что-нибудь по-ребячески глупое, совершенно не свойственное взрослому образованному молодому мужчине. Когда Томас всё же шёл на поводу у своих странных желаний, всё заканчивалось двумя взаимочередующимися процессами: либо он всю оставшуюся жизнь со стыдом и сожалением вспоминал содеянное, либо его поступок отходил на полочку «немногочисленные лучшие воспоминания всея моей никчемной жизни среднестатистического человека». К какой категории отнести его проступок в аэропорте Томас ещё не определился. С одной стороны, это было самым что ни на есть наистраннейшим порывом — излить душу, довериться, в какой-то степени, человеку, которого ты видишь впервые и имени которого даже не знаешь. Но с другой… этот светловолосый паренёк, с которым Томаса так неосторожно столкнула сама Судьба, до сих пор не выходил из его головы. Даже снился, по честному признаться. Ведь именно его слова фактически стали решающим фактором, катализатором, заставившим задуматься, а главное — передумать. Блондин определённо стал самым интересным и, в прямом смысле этого слова, глубоким человеком, которого только встречал Томас. Если бы у него была такая возможность, он с удовольствием бы продолжил их спонтанно зародившееся общение. О, ему до ужаса этого хотелось. Наверное, брюнет до конца жизни не сможет забыть этого менеджера по специализированной продаже проездных документов на воздушные суда общего назначения. Забавно, какое впечатление иногда производят на нас люди, которых мы, может, видим в первый-последний раз в жизни. Томас, усмехнувшись, подумал, что на данный момент этот незнакомец являлся единственным из всех знакомых ему людей, с кем у того было дикое, неудержимое желание поговорить. Единственным, кого бы он вообще пожелал бы видеть сейчас, в такой убийственный момент, рядом с собой и к которому не испытывал ничего кроме необъемлемой благодарности и необъяснимого трепета. Чертовски удивительно и странно. К слову о разговорах, соседнее место все ещё пустовало. И было бы прекрасно в условиях этой настоящей адской кухни так и остаться одному, удобно расположившись сразу на двух сидениях. Не было бы надобности тратить душевные силы на жалкие попытки либо поддержать вежливые реплики соседа, если тот окажется навязчиво-разговорчивым, либо пытаться не приобрести себе клаустрофобию, ютясь на кресле пятьдесят на пятьдесят и стараясь преждевременно не отправиться в мир иной из-за невыносимой духоты. Сюрреалистичные мечты Томаса намеревались воплотиться в жизнь, если бы только не… — Не беспокойся, Тер, приветы всем передам, и отчёт о новостях ты свой получишь, и сувениров я вам в отдельной сумочке привезу. Этот голос… Такой мелодичный, мягкий, как топленый шоколад. Такой знакомый… — Тебе после твоей выходки вообще сложно будет меня подкупить. — Речь о коллекционном издании твоей любимой «артурианы»? — хитрая интонация под конец сменилась на несдерживаемый — самый прекрасный, какой только можно услышать — смех, и Томас готов был улететь за облака ещё до того, как самолёт взлетит. — Может быть, может быть, — задумчиво, с ноткой кокетства протянула показавшаяся в проходе девушка. Ей оказалась стюардесса в привычной красной униформе и с собранными в пучок пепельно-чёрными волосами. — Кто вообще так делает: сорвался с места ни с того, ни с сего и свалил всю работу на Минхо. Я все удивляюсь, что же ты наобещал этой, прости господи, огнедышащей зверюге, что он отпустил тебя в пять запросов-ноль вопросов, — продолжала она и затем, театрально вздохнув, заключила, — вот что значит любимчик. И тут Томас во второй раз увидел его. Нижняя челюсть брюнета помахала ручкой верхней. — Магия и никакого мошенничества, — скромно улыбнулся обладатель этого неземного голоса. Мудрейший менеджер из аэропорта, собственной — о господи — персоной. Да уж, упования на Бога тут не помогут. Менеджер, перевернувший мировоззрение несчастного Томаса из Нью-Йорка, сейчас как ни в чем не бывало заливисто смеялся над какой-то очередной фразой стюардессы и убирал свою сумку в багажное отделение над сидением того самого Томаса. Тот уверовал в Судьбу и Высшие силы. За какую-то долю секунды до того, как светловолосый опустил бы голову, и его тёплый взгляд упал бы на соседа по месту, раздался телефонный звонок. Парень, извинившись перед собеседницей, достал смартфон из заднего кармана узких джинс и ответил, разворачиваясь к Томасу спиной. Брюнет рвано, с долей разочарования выдохнул и продолжил свои «тайные» наблюдения и подслушивания, невольно прикасаясь к чужой личной жизни. — Да, Рейчел, привет, — дружелюбно произнёс менеджер в трубку. — Нет, ты вовремя успела, посадка только пока… Такого быть не может, я точно тебе всё оставлял. Проверь ещё раз во втором ящике справа. Нашла? Ну вот, отлично. Не переживай ты так, всё будет нормально… Прекращай, если не ты, то с этим не справится никто, забыла?.. Ага, я вообще по жизни шутник. Ладно, бери руки в ноги и покажи им всем… Да, обязательно напишу. Всё, удачи. Блондин сбросил звонок. — Рейчел в панике, я полагаю? — добродушно усмехнулась темноволосая. — Похоже всем мой отъезд не по душе пришёлся, — кивнул он. — Не удивлюсь, если и сестра в три шеи погонит, чтоб не мешал. Девушка снова заразительно засмеялась. — А беременные и не такое могут. Взгляд стюардессы вдруг обратился куда-то дальше её собеседника, в проход, вмиг став серьёзным. Томас с любопытством обернулся и увидел вторую девушку в красном, машущую рукой своей коллеге. Та кивнула и, возвращая внимание парню, напоследок проговорила: — Скоро инструктаж, но я к тебе ещё подойду. Удачного полёта, бессердечный ты наш. — И тебе, Тереза, — в очередной раз засмеялся парень, заключив подругу в объятия. Девушка, не смея сдержать улыбки, обняла его в ответ. Взгляд её тут же упал на Томаса, который, конечно же, не мог видеть себя со стороны. Уголки губ темноволосой даже не дрогнули в порыве опуститься, а вот брови странно нахмурились, когда она встретилась с чужими карими глазами. Эти любопытные и в некоторой степени упёртые со стороны стюардессы переглядки продолжались ровно до тех пор, пока блондин первым не разомкнул объятия. Перед тем как удалиться, его подруга напоследок наградила Томаса таким же странным взглядом. Менеджер весь светился. Брюнет прямо-таки чувствовал исходящие от него волны счастья и жизнерадостности и не мог оторвать глаз. С не сходящей улыбкой на губах тот мягко приземлился на соседнее место и, только после того как ловко пристегнул ремень безопасности, соизволил повернуть голову вправо, буквально врезаясь в чужие пожирающие карие радужки. Его челюсть поползла вниз так же, как и челюсть Томаса пару минут назад. Теперь парень понял, как комично, должно быть, выглядел со стороны и почему та девушка так на него смотрела. Широкая маниакальная улыбочка незамедлительно наползла на его лицо. — Привет, — как ни в чем ни бывало наисчастливейшим голосом произнёс Томас, даже не стараясь скрыть своих истинных эмоций. Ньют в замешательстве моргнул несколько раз и даже поднял голову, проверяя номер своего места. Ошибки не было. Томас продолжал улыбаться, как сбежавший из отделения душевнобольных. — Ты… Подожди, подожди, да так не бывает. Томас улыбнулся ещё шире, хотя куда уж больше. Где-то там, далеко-далеко, пробежалась мысль, что он ведёт себя совершенно ненормально и донельзя по-идиотски, реагируя подобным образом на встречу с, пускай, уже знакомым незнакомцем. Но поделать с собой и своими эмоциями он ничего не мог, да и не собирался, в общем-то. — Какова вообще вероятность… — Ньют всё так же не мог собраться и все так же не заканчивал предложения. Брюнет приложил указательный палец к щеке и отвёл глаза в сторону, налепляя на лицо глубокую задумчивость. Спустя пару секунд раздумий, которых хватило блондину немного прийти в себя, Томас выдал: — Слишком низкая. С учётом случайных факторов какие-нибудь триллионные доли процента. — Ты что, математик? — как-то нервно усмехнулся светловолосый. — В большей степени физик вообще-то, но это сейчас не важно, — снова заулыбался Томас. — В любом случае, как видишь: я здесь. И я все-таки надеюсь, что ты — не моя галлюцинация, а я — не твоя. Хотя это было бы странным, что мы видим друг друга в одной галлюцинации, не находишь? Лицо парня напротив сделалось таким сложным, что брюнет услышал, как шестеренки в его голове набирают скорость, а мозг переваривает поступившую информацию. В следующую секунду блондин уже громко, заразительно смеялся, становясь причиной косых взглядов со стороны соседей. — Поверить не могу, — изящным движением вытирая выступившие на глазах слезы, проговорил он сквозь смех. — Хочешь-не хочешь, а поверить придётся, — шутливо пожал плечами Томас. — И да… Мне все-таки очень хочется, наконец, узнать твоё имя, таинственный незнакомец из аэропорта. Мы, вроде как, даже на «ты» перешли раньше, чем полноценно представились друг другу. — Что ж… Меня зовут Ньют, — подчёркнуто официально произнёс парень. Жаль, улыбка портила зарождающийся ситком. Блондин развернулся вполоборота и протянул (насколько это было возможно) брюнету руку. — Очень приятно. Позвольте теперь узнать ваше имя. — Томас, — спародировал парень тон собеседника, пожав протянутую руку. — И вы не представляете, насколько приятно мне. Через пару секунд салон самолёта опять заполнился счастливым смехом. Пассажирам оставалось лишь недоуменно и неодобрительно поглядывать в хвостовую часть, откуда-то и дело раздавались подобные нескромные звуки. Но вскоре все забыли о двух странных парнях и переключили своё внимание на голос пилота, оповестивший о готовности взлёта и озвучивающий остальные подобные плановые инструкции. — Лондонский рейс? — тихо спросил Ньют, когда мужской голос в динамике начал объявлять погоду в столице Англии. — Лондонский, — кивнул Томас, заглядывая светловолосому прямо в глаза. — Спасибо, Ньют. Правда, спасибо. Твои слова сильно повлияли на меня тогда. Парень отвёл взгляд, но от внимания темноволосого не ускользнул огонь, вспыхнувший на чужих бледноватых щеках. — Не стоит. Это было от сердца. Да и к тому же… я ведь тоже должен тебя благодарить. Поймав на чужом лице отголосок немого удивления, Ньют неуверенно продолжил: — Звучит ужасно, но благодаря твоему… твоей ситуации я многое обдумал, пересмотрел и в итоге решил навестить свою семью, потому что все-таки время на нас не работает. Блондин упомянул, как доделал рабочие дела, уложившись буквально в три дня, и спонтанно попросил начальство об отпуске, аргументируя скорым появлением своего племянника или племянницы. На удивление всё прошло как нельзя гладко, и вот он — Ньют — сейчас: летит на свою родину вместе с интересующим его человеком и попивает кофе, принесённый его подругой-стюардессой. Девушка, в свою очередь, не скрывала своего нездорового любопытства и уж очень странным взглядом окинула двух улыбающихся друг другу парней, перед тем как пройти к следующим пассажирам. Но Томас принципиально не замечал ничего вокруг, его больше не беспокоила ни жара, ни мнение окружающих, ни долгий путь, ни что-либо ещё. Он с удовольствием закрыл все пробелы в своей истории чужими глазами и рассказал о задержке в командировке и своевременном для него переносе отпуска. Путевка прогорела, и Бетани улетела одна. Томас подумал, что все это к лучшему. Он надеялся погостить пару деньков у родителей, а последнюю часть отпускных отгулять со своей девушкой. Но обычно как раз-таки радужные и самые прозрачные планы имеют тенденцию к разрушению. Тогда Томас ещё не знал, что в этом году он так не побывает на островах, и все своё свободное время проведёт на окраине Лондона. Томас вообще, как оказалось, мало чего знал. Когда такси остановилось напротив компактного домика с коричневой облицовкой, красочные фейерверки внутри оглушительно взорвались, вытесняя посторонние звуки извне. Самая высокая точка, вершина земного счастья, казалось, была достигнута. Наиприятнейший полет и времяпрепровождение в компании Ньюта, возвращение на родину спустя несколько долгих лет отсутствия в пользу карьерного роста не могли не зарядить того положительной энергией. Усталость после целых суток пути и пересадок магическим образом не ощущалась от слова совсем. Один только вид ещё не проснувшегося тихого жилого района придавал сил и бодрил, как блестящая утренняя роса на зеленом газоне. Томас и представить не мог, что будет настолько скучать по каждому кустику и деревцу, которые на протяжении всего этого времени росли вместе с ним. Он с нежностью, почти любовно оглядывал немного изменившийся дворик, вдыхал давно забытый запах детства, с осторожностью дикой лани ступал на придомовую дорожку, ощущая под ногами колючий гравий. Парень аккуратно открыл входную дверь своим ключом, бережно хранившимся у него до сих пор. Ощущение тишины и пустоты задавило Томаса ещё при входе. Игнорировать и отрицать его пришлось недолго: после обхода всех комнат на обоих этажах к вызывающему мурашки чувству прибавилось ещё и холодное ощущение настоящего страха. Вряд ли родители решили отправиться в магазин в такую рань. Спасение пришло с опозданием, уже после того как брюнет успел получить маленький нервный срыв, дрожащие руки в придачу и опустошенный на «абонент не отвечает» баланс телефона. Спасение это нашлось в лице кудрявого соседского мальчишки по имени Чак. Томас помнил его. Когда-то слишком давно, в последний свой год перед поступлением в колледж он помогал малышу Чакки из средней школы с домашкой. По началу подростка в самом расцвете буйной молодой жизни чрезмерно раздражала эта помощь по обязанности, навязанная прихотями матери, которая близко дружила со своими соседями. Ему, естественно, претило возиться с какой-то там малышней. И только спустя пару недель упорства Чака, неустанно ходившего за ним хвостиком, Томас сменил гнев на милость. Оказалось, не так уж и плохо, когда ты — чей-то пример для подражания, а общение с тобой ценится настолько, что им гордятся и хвастаются. А затем он разглядел в Чаке не только своего преданного фаната, но смышленого ребёнка, молодого человека с большим потенциалом. В общем, Томас довольно неплохо провёл свой последний школьный год. И вот теперь он наблюдал в дверях перед собой высоченного широкоплечего парня с выступающими из-под обтягивающей футболки рельефами мышц. Брюнет ни за что на свете не узнал бы своего маленького друга из прошлого, если бы не неизменные кудряшки и доброта во взгляде. А вот Чак сразу смекнул, кто перед ним и почему дверь в дом соседей была открыта. Чак заглядывал сюда по утрам перед работой и после, по вечерам, чтобы покормить старого прожорливого нагловатого кота, которого до беспамятства любила тётя Лиза. Он усадил Томаса за стол и деловито приготовил ему кофе, попутно рассказывая суть проблемы и произошедших событий. Это были тяжёлые дни. И лишь оптимистичный настрой отца, многообещающие заверения врачей, улыбка мамы, редко появляющаяся на её лице, но светящаяся в такие моменты ярче белых стен больничной палаты, и общение с Чаком скрашивали мрачность полосы событий. Тянувшиеся вечностью дни перемешались в календаре. Томас просто занимался однообразными повседневными делами, а жизнь всё равно шла своим чередом, не обращая на него, собственно, никакого внимания. Завтра слилось со вчера, а сегодня — не более чем просто слово. Парень потихоньку наводил в опустевшем доме порядок, ежедневно ездил в больницу, а вечера коротал за разговорами с бывшим другом или за помощью тому. Чак рассказал, что после окончания школы остался в родном городишке и помогал стареющим родителям. Они очень любили единственного сына, не хотели, чтобы он тратил свою молодость на них, стариков, но получив твёрдый отказ и даже немного разозленный приказ закрыть тему, просто наслаждались своими последними днями, проведёнными вместе. Со своей семьёй. После их смерти в жизни молодого парнишки все перевернулось. Оставленная в наследство ферма, деньги с продажи которой должны были послужить вкладом в дальнейшее образование Чака, продолжала стоять на месте. Более того — начала функционировать. С этого шага, решения и события наступила его настоящая взрослая жизнь. Он оставил ферму, когда понял и, главное, принял своё нежелание покидать родительский дом. Здесь было слишком много… важного. А Томас все слушал и слушал и не мог вообразить, как же так получилось, что некогда неуклюжий пухленький мальчик обрёл своё счастье в дыре, как выразилась его Бет. Как же он смог найти свой алмаз или счастливую монету — драгоценность всего мира, которую ищет каждый на протяжении всей своей жизни — в обычной земле рядом с покосившимся сараем и амбаром. А после и второй раз: в грязных деталях, жирно смазанных машинным маслом, коих было полно в слесарской мастерской, где он недавно начал подрабатывать и открыл для себя ещё одно занятие по душе. Томас думал, много, но все никак не мог понять. Это не укладывалось в его ученой голове. Домой он вернулся спустя неделю после выписки отца и заверений от обоих родителей, что из них ещё не весь песок высыпался и они справятся со своими стариковскими проблемами как-нибудь сами. Конечно, его это не убедило, но отпуск заканчивался и возвращаться надо было в любом случае. Оставалась лишь надежда на Чака и магическую силу коммуникационных технологий. Бет же прилетела с отдыха какая-то необычная, её глаза странно блестели. Томас уже давно остыл и ясно понимал, что наговорил лишнего, хотя и вины он своей не ощущал ни на мгновение. Тогда, в день её приезда, он извинялся за грубость своих слов и только. Она не злилась, слова приняла и даже, на удивление брюнета, ответила ему точно такими же извинениями. Всё должно было наладиться. Уже тем вечером Томас спрашивал про её поездку. Бет, конечно, показала свои фотографии, сувениры, но на вопросы отвечала как-то заторможенно и пару раз невпопад. Ожидаемых восторженный не было, лишь сухие «нормально, хорошо, понравилось». Парень не был слепым, а уж дураком и подавно: что-то тяготило его девушку. Но ещё большим открытием для него стало его собственная отстраненность. Своё отсутствие желания узнавать в чем дело сначала он объяснял нехотением давить на неё, принцип «захочет — расскажет» на его памяти работал всегда. Ведь так? Да-да, всем известное «расскажи, легче станет» тоже работало и прекращать работать не собиралось, но… Но. Томас устал. И сил у него даже не осталось на такое простое как отогнать бредовые, ненужные мысли, пчелиным роем жужжащие у него в голове. «Правду не скроешь, только не от себя», — монотонно жужжали пчёлы. Не то чтобы ему вдруг стало плевать на проблемы своей девушки, просто его больше не интересовали все её девчачьи капризы или что бы там ни было. Человек — это прорва, бесконечно глубокая бездна, которую не объять. Вот и он не собирался. Всё снова поплыло в привычном ритме большого города. Бет пропадала в театре, он сам вернулся к нежно любимым завалам на работе, родители несли ежедневный отчёт, Чак занимался восстановлением фермы. Ньют не писал. Всё снова стало прежним, как было до того самого дня Х. С наступлением осени поменялся разве что пейзаж, не атмосфера. Ведь осень Томаса наступила в середине лета. И почему-то её не прогоняли ни шикарные букеты цветов, каждую неделю преподносимые Бет, ни совместное времяпрепровождение по выходным. Единственное, что было приятным напоминанием о лете, — Ньют и недолго длившаяся с ним переписка. В короткий промежуток между ступлением на лондонскую землю и получением багажа они обменялись номерами. Первое время Томас пытался списываться, отправлял смски с типовыми вопросами «как жизнь?», «что нового?», «как ты?» и блондин всегда охотно отвечал. Но всё это было таким редким и незначительным, чтобы что-то значить. Хотя нет… отрицание — это глупо. Чтобы что-то значить кроме мимолётного скачка настроения и еле уловимого тепла где-то под рёбрами. А потом, с течением времени, воспоминаний и ощущений, как это всегда бывает, парень стал медленно прекращать, испугавшись своей навязчивости. Ньют же инициативы никогда не проявлял и не начинал переписку первым. Постепенно мысли о Ньюте вытеснялись другими, более насущными. Шли дни, шли недели, и вот наступила промозглая осень. Томас зарылся в бумажках, закрылся в кабинете, иногда делал перерывы для своей больной загруженной головы и посматривал в окно на мокрый от недавней мороси асфальт. Люди спешили по своим делам, закутавшись в шарфы, а в тёплых забегаловках было в два раза больше посетителей и прибыли, чем обычно. В такие моменты, когда он ненадолго отвлекался от работы или вдруг случайно натыкался на выученный наизусть номер, Томас меланхолично вспоминал, и эти воспоминания всегда без исключения странным образом лепили улыбку на его лицо. И на данный момент это — всё, что у него было. Единственная причина для улыбки, единственная причина искать силы справиться с проблемами насущными, единственная причина жить, наверное. А потом наступила зима. Томасу стало не просто уныло, ему стало тяжеловато. Будто весь невыпавший за эти годы нью-йоркский снег метелью обрушился на него и сугробами покрыл его душу. От этого чувства, название которому он никак не мог подобрать, не было лекарства или спасения. Если до этого Томас погружался в работу настолько, чтобы ни времени, ни сил не оставалось подумать о чем-то постороннем, то теперь, в преддверии рождественских праздников (читай как «дней, когда все массово и одновременно сходят с ума»), он не мог себе этого позволить. Работы поубавилось, времени прибавилось. Пустая квартира по вечерам всё только усугубляла. Бет он бывало теперь днями не видел: та всё пропадала на съёмках, а возвращалась за полночь, когда сон уже забирал в свои объятия уставшего и несопротивляющегося молодого человека. Привычные шумные сборы их общих друзей осточертели. Мысль о типичной депрессии Томас гнал и со злостью запихивал в самые дальние углы своего сознания, и это его только больше распаляло и злило. Он не понимал, что не так, в чем проблема, почему вдруг его обычный жизненный распорядок стал настолько невыносим. Он чувствовал пустоту. И не мог её ничем заполнить. Одним зимним вечером Бет вернулась довольно рано и привычно застала Томаса за работой у ноутбука. — Привет, милый. Она подошла к нему сзади, обняла со спины и чмокнула в макушку. Томас лишь тяжело вздохнул и попытался выдавить из себя приветливую, но вымученную улыбку. — Как прошёл день? — поинтересовался он, одновременно снимая очки и протирая уставшие глаза. Бет начала мило щебетать про постановку новой пьесы, плавно перешла на так нелюбимые Томасом сплетни: кто с кем будет отмечать праздники, какие из их знакомых сошлись, а кто расстался и так далее, и тому подобное, а затем и вовсе перескочила на тему рождественских подарков. С этого момента парень потерял нить разговора и теперь всем своим существом пожалел, что спросил. Хотелось тишины и покоя. Его пугало собственное состояние: если обычные разговоры со своей второй половинкой не вызывают ничего, кроме раздражения и желания побыстрее их закончить, то что же дальше? Это ненормально. — …Томас, нам нужно поговорить, — услышал он окончание фразы, словно сквозь толщу воды. — А мы сейчас разве не разговариваем? — Видимо, нет, раз ты витаешь где-то в своих мыслях и совсем меня не слушаешь, — укоризненно ответила Бет. — Что происходит, Том? — Прости, я… Я не знаю. Просто устал. — Устал в такой степени, что тебе нужно всего лишь сходить куда-нибудь развеяться? Или устал в смысле от этой жизни? А, может быть, ты устал от меня? Томас вскинул голову и уже даже открыл рот, чтобы возразить, но так и не выдал ни одного слова, ни единого звука. Голосовые связки, видимо, отказали. — Я ведь не слепая и вижу, что что-то происходит, причём уже давно. Ты же знаешь, что тебе надо просто сказать, и всё закончится. — Что? — опешил Томас. — Нет, нет, я не хочу… Не хочу ничего заканчивать. — Ладно, — просто ответила она. — Прости… Я сам не понимаю, что со мной происходит. Мне просто нужно время. Немного времени, чтобы все обдумать и разобраться в себе. Понимаешь? — Понимаю. Наверное… Он смотрел на неё. А она с удивлением разглядела в его огромных щенячьих глазах какую-то неуловимую смесь печали и мольбы. Ей даже стало его жалко. — Послушай, Том… — Бет тяжело вздохнула, зажмурилась и потёрла двумя пальцами переносицу, будто этот разговор и эти слова в действительности послужили причиной её разыгравшейся мигрени. — Давай я сегодня переночую у Рейчел и Ариса, а потом мы решим, что делать. Томас заторможенно кивнул, явно до конца ничего не осознавая. И только когда входная дверь открылась, в его мозгу что-то щелкнуло. Он подорвался со своего места и за секунду перед тем, как дверь закрылась бы, отчаянно выпалил: — Мы сможем всё вернуть? — Можем попробовать, — ответила девушка, немного поколебавшись. А через несколько дней она прислала ему сообщение, где сообщила, что заберёт последние вещи завтра утром. Всё со скоростью света летело к чертям, и теперь, похоже, Томас, наконец, пересёк финишную прямую, с плеском падая в самый жаркий котёл, предназначенный лично для него. Он перечитывал сообщение снова и снова, несколько раз намереваясь позвонить, но тут же сбрасывая. Почему-то оно ввергло его в такой ступор, что он окончательно завис и потерялся в пространстве и времени, выжигая сетчатку странными словами, которыми Бет закончила: «Может, мы просто видели друг в друге тех, кого хотели видеть. Может, мы не те люди, в ком на самом деле нуждались». Это стало последней каплей в его котёл. Это подорвало его. На смену апатии пришла злость на жизнь, на весь мир. На себя в первую очередь. Потому что осознание собственного бессилия и никчёмности высасывает жизненные силы не хуже дементоров Азкабана. Было всего лишь вопросом времени, когда наступит этот самый день, когда его огромный болючий и пустой, как воздушный шар, волдырь на душе прорвётся и когда это, наконец, приведёт к нервному срыву и битью ни в чем неповинных стен. Томас, словно мазохист со стажем, до боли вот уже несколько минут сжимал в руках телефон, острые края которого впивались в кожу. Томас, словно неуравновешенный психопат, которого как старого доброго друга ждёт лечебница, отшвырнул бедный телефон в стену. И именно в тот момент, когда экран покрыла разбегающаяся в разные стороны паутинка трещинок, телефон, стоящий на беззвучном, неярко засветился, предупреждая о новом сообщении: 17:48 От: Ньют «Томми, привет, ты не поверишь в то, что я тебе сейчас расскажу. Представляешь, мой начальник в открытую выразил желание видеть во мне своего преемника. Я столько комплиментов в жизни не получал. А цвет моего лица, наверное, в тот момент слился бы с формой Терезы. Ну так вот… Он отправил меня на курсы повышения квалификации на три дня.» Томас продолжал громить и безжалостно уничтожать всё, что попадалось ему под руку, надеясь, скорее, не глупо, а бессмысленно, что подобные махинации принесут ему облегчение. Мобильник, теперь уже погребенный под завалами разнообразных вещей: от одежды до земли из-под разбитого цветочного горшка, вспыхнул снова. 17:49 От: Ньют «Угадай куда…» Неверие. Гнев. Опустошение. Та самая пустота в мыслях, о которой он и мечтал последнее время, не спасает. Томас, словно типичная девчонка-подросток, только что пережил настоящую истерику. Только вот поплакаться ему некуда и некому. Здравый рассудок покинул своего молодого обладателя. А последняя мысль застряла и заманчиво повисла в воздухе, в направлении роскошной коллекции спиртного, хранить которую, собственно, и не для кого. Через пару часов, когда опустивший руки и остальные конечности Томас впал в алкогольный анабиоз и уснул прямо на полу, умирающий дисплей загорелся в последний раз. 19:06 От: Ньют «Я лечу в Нью-Йорк, Томми. Если будет желание встретиться, напиши.» В тот вечер своего адресата сообщение так и не достигает.

~ * * * ~

Два дня в совершенном забытьи Томас перенёс героически. Утопив душу в волшебном зелье, заляпав свой превосходный ковёр и подготовив тело к отходу к праотцам, на утро третьего дня он проснулся с чувством исполненного долга и удивительной ясностью мыслей. Чем была вызвана неожиданная мудрость о том, что всё не так уж и плохо и можно спокойно жить дальше, неизвестно. Но мысль он приберёг, ухватился за неё всеми своими пока не до конца функционирующими конечностями, как коала, и держал при себе. Пока он совершал незатейливые махинации по проветриванию всех комнат, сбору бутылок, осколков посуды, разбитого сердца и других остро-колющих предметов, то зарекся себе больше никогда в жизни не устраивать таких марафонов на выносливость (печени, в первую очередь). На подобное заявление маленький внутренний Томас-алкоголик обиженно насупился, а малышка Томас-реалист скептически хмыкнул. И в то время как остальные маленькие Томасы ещё спали, главный из них поспешил ретироваться в спасительный тихий всем известный уголок, дабы выбить из головы всё пост-алкогольное маразматическое дерьмо, включая собственных клонов. Мокрой головы, сунутой под кран, ему показалось мало и он, не мудрствуя лукаво, залез в ванную прямо в одежде и включил холодный душ. Освежает. И даже было бы хорошо, если бы не было так плохо. Усердно зарабатывая себе кроме похмелья ещё и ангину, он просидел неподвижно в одном положении около часа, наблюдая, как струйки воды спускаются по его телу в канализацию. Их единственно возможный путь. Как бы заманчиво и красиво ни звучала здесь метафора о его жизни, Томас все-таки понимал даже своей только наполовину трезвой головой, что надо двигаться дальше, что подростковый период максимализма давно прошёл и драматизировать ему совсем не к лицу. В конце концов будто он ожидал другого, розово-счастливого исхода, где над ними с Бет летают до мерзости милые птички, с неба сыпятся цветочки, а вся оставшаяся жизнь превращается в день сурка-Валентина. Это после последних месяцев-то. Ре-а-лизм, Томас. Люди — эгоисты невозможные — сами создают себе проблемы, сами же их накручивают до невообразимых размеров в запутанный клубок, а потом плачутся и жалеют себя. Тоже сами. До этих дней, месяцев, до этого года, так подпортившего ему репутацию, Томас считал себя из породы сильных духом мира сего. Он с непроницаемым лицом разгребал чужие проблемы по щелчку пальцев. Давал он всем дельные советы, поступал всегда по совести, легко, невозмутимо, рационально. Крутой парень, в общем. Ну ничего страшного в том, что такие люди обычно помогают всем, кроме себя, и разгрести ту бездну собственных загонов не в состоянии ни в физическом, ни в моральном. Бывает. Против законов природы не попрешь. Единственное, что смог выдавить из себя Томас на эту тему, он решил повторять всю оставшуюся жизнь как мантру. Пока есть возможность, неиспользованные прелести этого мира, пока есть дорогие ему люди, для которых он что-то значит, надо идти дальше. И если с первыми двумя пунктами он уже прогорел, то третий пока работает. С Бетани он переколесил весь земной шар, попробовал слишком многое, а посмотрел и того боле. Ему повезло: он ощутил полнокровность жизни, которой бредят некоторые искатели. А ещё он понял, что никаких великих смыслов не существует. Кто-то мечтает путешествовать, кто-то, конечно же, быть полезным миру, сделать какое-нибудь открытие, изобрести лекарство от смерти, вечный двигатель. Но всё это — брехня, пустые иллюзии. Все через это проходят и все, как один, разочаровываются в своих смыслах, либо потому что не достигают, либо потому что достигают и… дальше-то что? А дальше пустота. Всё, цель жизни исполнена пора и на вечную боковую. Поколения сменяются поколениями, а люди всё совершенствуют и совершенствуют мир. Для удовлетворения своих потребностей. Для следующих совершенствователей. Циклическое движение. Громкие слова. Нет никаких смыслов, есть только цели и их длительность, путающая мыслителей и маскируясь под нечто большее. Цели индивидуальные, присущие такому же индивидуальному человеку. У нас есть только выбор: жить ради исполнения своих целей — жить, чтобы жить — или умереть (постскриптум: за исключением насильственных смертей, безусловно, здесь у нас даже выбор — единственную подвластную нам вещь — отбирают). Всё просто. И раз мы родились, делать-то все равно нечего. Нет цели — создай её себе сам. Во всяком случае, на время. Работает для всех полов и возрастов. Вернёмся к третьему пункту Томаса. Пока живы его родители, будет жить и он сам. Цель есть. А дальше посмотрим. И напоследок, как говорил чей-то там дед: «Упал, яйца поднял, штаны подвязал и дальше погнал». Невероятно мотивирует, поверьте. Томас поднялся, выключил так бесполезно израсходованную с экологической точки зрения воду (ну не эгоист ли) и начал исполнять свой план в действие. Прежде всего, для существования нужны были средства к этому самому существованию, кои можно получить на работе. И тут возникает первая проблема. Первым делом надо узнать, не выперли его ли за такое воистину дерзкое нарушение правил и уход с радаров на три дня. Вторым делом — восстановить телефон, ведь в веке технологий без него всё же никак. Нет, в обратной последовательности. С расстановкой приоритетов пока туго, но Томас старается. И каково же было его удивление, когда он увидел три новых сообщения отнюдь не с работы. Надо было тогда самому приложиться об стенку, чтоб мозги вправились, а не телефонами разбрасываться. Какой же он дурак. Парень мгновенно настрочил ответ, не теряя больше ни песчинки времени. 15:26 «Боже мой, Ньют, прости, я только что увидел» 15:26 «Я разбил телефон» 15:26 «В смысле я разбил телефон и поэтому не видел, не читал и не отвечал на твои сообщения» Тут он отвесил себе мысленную затрещину. Дважды дурак. 15:27 «Ты ещё в городе?» «Пожалуйста, скажи, что ты в городе, скажи, что ты в городе», — как умалишенный повторял он, едва шевеля губами. Прошла минута, две, три. Ответа не было. Томас даже не заметил, что всё это время неподвижно стоял прямо посреди тротуара, чуть ли не носом уткнувшись в телефон. Он чертыхнулся и с новой порцией злости заблокировал его, сунув в карман. Хотелось размозжить новенький смартфон об асфальт. Но Томас, как прагматичный человек, не мог себе это позволить. Деньги зарабатываются потом, кровью и нервными клетками. А он ценил свои нервные клетки. Хотя с этим в последнее время можно было поспорить. Нервишки подлечить ему точно желательно. Когда же по левой ноге прошлась судорога, он точно решил, что на следующей недели запишется к врачу и… Тут на него свалилось и осознание, и озарение одновременно. Он молниеносно вытащил телефон из кармана, но гладенькая вещица выскользнула из рук и, прежде чем Томас спас её от поцелуя с асфальтом и разблокировал экран, она три раза прокрутилась в воздухе. 15:31 От: Ньют «Да, Томми, я ещё в городе. Завтра вечером улетаю.» 15:31 «Я так рад, ты не представляешь! Может, тогда встретимся? Сходим куда-нибудь, могу показать тебе достопримечательности. Гид из меня, конечно, никудышный, как и историк, но я могу отплатить знанием лучших ресторанов каждого района» Пальцы Томаса сами безостановочно набирали смс, а потом сами же, естественно, нажали «отправить». Томас прочитал написанное и картинно сморщился. Господи, что за бред он несёт. 15:32 «Но если ты уже всё видел, то можем просто погулять» Ответа опять не было. Томас опять стоял столбом посреди улицы. Он в ожидании перечитал переписку с самого начала и вдруг, в ужасе округлив глаза, настрочил: 15:33 «Тв же ведь не против?» Его глаза округлились ещё больше, когда он увидел чертову автозамену. Нет, жизнь его ничему не учит. «Да блять!» — в сердцах воскликнул он и отправил ещё одно сообщение со звёздочкой, исправляя опечатку. На него укоризненно покосились прохожие. Томас буркнул извинения и отошёл подальше, ужасаясь, какой эмоциональной истеричкой он стал. Он снова уткнулся в телефон и стал прожигать взглядом ненавистную зеленую точку, гласившую о том, что его последние сообщения не прочитаны. Но когда спустя пару секунд тоска исчезла, и вместо неё появилось три других — ответ печатался — Томасу будто подарили второе дыхание, даже больше: веру в жизнь. 15:35 От: Ньют «Не против, Томми» 15:36 От: Ньют «И нет, я не был на экскурсиях и явно плохо ориентируюсь в ресторанах»

~ * * * ~

День, а точнее вечер, плавно перетекающий в ночь, выдался насыщенным. Этим утром Томас намеревался урвать пару часов сна, чтобы во второй половине дня сопроводить Ньюта в аэропорт. Но сомкнуть глаза ему не удалось ни на минуту. Вот уже битый час он лежит у себя в квартире, тупо уставившись в потолок, и не может стереть глупую ухмылку, не покидающую его физиономию уже достаточно большое количество времени, чтобы успеть испугаться или задуматься. А когда он закрывает глаза, в темноте вспышками возникают памятные образы проведённого вместе времени. И от этих воспоминаний одновременно эйфорически хорошо и предательски больно. Пушистые узорные снежинки медленно падают с неба и, закручиваясь, хаотически опускаются на еле покрытый снегом асфальт. Новогодней атмосферой пропитан, кажется, всякий дюйм воздуха. Яркие огни на окнах ресторанов и витринах магазинов, наряженные ёлки на каждом перекрёстке, спешащие занятые люди и заваленные праздничной шушерой прилавки успели набить оскомину за столько лет. Но в этот раз всё почему-то кажется по-настоящему волшебным, пропитанным рождественской магией, всё это воскрешает давно забытые детские воспоминания и ощущения праздника. Ньют говорит о том же, и Томас не может не улыбнуться в ответ. Хотя улыбка вообще не сходит с его лица весь вечер, как когда-то в самолёте. Где-то глубоко внутри Томас поражён: неужели Ньют производит на него такое впечатление? Он уже и забыл это приятное чувство тепла… счастьем ли это называется? В его ситуации легко перепутать — уж слишком давно он не испытывал таких ярких эмоций. Но все эти дурацкие разглагольствования там, глубоко внутри, а снаружи Томас парит в облаках, Томас кружится в танце вместе со снежинками и жадно ловит каждое слово, слетающее с чужих губ… Ровных, немного побледневших на легком морозе, но таких красивых… В парке на удивление почти никого нет. Как люди могут прятаться у себя в домах, как в раковинах, в такое чудесное время? Томас случайно озвучивает свои мысли, на что Ньют забавно хмыкает и говорит что-то о драгоценном времени, проведённом в уюте со своими половинками и семьями — такое ведь, наверное, и бывает раз-два в год. Томас, до этой секунды балансирующий на запорошенном бордюре и забавно раскинувший руки в стороны, чуть не спотыкается. От этих слов неприятно кольнуло. Ведь недавно он и сам заперся в своей «раковине», только отнюдь не для того, чтобы в обнимку с девушкой посмотреть какую-нибудь милую тематическую ерунду по телевизору. Развить эту тему у себя в голове ему не удалось — Ньют отвлёк, словно клещами вытянул из неприятной темы, спросив о чем-то. Разговор перетек в личное русло, и односторонность этого разговора Томасу не очень приглянулась. — Ну, не-ет, — хитро прищурив глаза, протянул он, специально растягивая слова. — Давай что ли тогда в «Правду или Действие» или… не знаю, в «Вопрос-Ответ». Так честнее, да и забавнее. Ньют засмеялся. — Томми, нам же не десять… — увидев, как темноволосый ловко перепрыгивает с одного бордюра на другой, как в той детской игре с болотом и кирпичиками, парень запнулся. — Забудь. Я начну. Брюнет снова широко улыбнулся и демонстративно замер в предвкушении. — Итак, Томас… какой твой любимый цвет? На удивление Ньюта этот вопрос заставил того задуматься. — Что, так сложно? — Вообще-то да, — парень задумчиво почесал подбородок и, немного помедлив, все-таки нашёлся с ответом. — Я люблю все цвета… Все они замечательно подходят к моим глазам. Один мой друг даже однажды домотался до меня по пьяни, скажи мол да скажи, какой дьяволице душу продал за такие очаровательные глазищи. Ну, а я и сам был не в лучшем состоянии, к тому же страсть как хотел от него отвязаться, в итоге я с дуру дал ему номер моей матери. После этого дня он избегал меня месяц. Ньют заливисто рассмеялся, но с вопросом не отставал. — И все-таки? — не унимался он. — Не знаю. Зелёный, наверное. — Почему? — Успокаивает, — обрезал Томас и быстро переключил его внимание. — А что насчёт тебя? — О, ну это просто. Голубой и темно-синий. Такие оттенки неба, знаешь, которые бывают по утрам и ближе к ночи где-нибудь в горах. — Какая поразительная конкретика, — не удержался от шпильки Томас, улыбаясь. — И почему же, Мистер-во-всем-искать-скрытый-смысл? Ньют как-то скромно и нехотя пожал плечами, хотя приподнятые уголки губ выдавали его с головой. — Есть в этом что-то такое… далёкое, неприступное и в то же время свободное. Небо всегда у меня ассоциировалось именно со свободой. У Томаса отпало желание шутить. Он немного странно взглянул на… друга? По-новому, что ли… И в ответ выдал абсолютно серьёзным тоном, в котором умело замаскировались нотки восхищения: — А ты у нас, оказывается, романтичная особа. — Да нет, — отмахнулся тот, — я бы не сказал. Просто разве от таких мелочей жизнь не становится красочнее, загадочнее, не становится чуточку лучше? Такая совсем детская наивность поразила брюнета. Он и не думал, что кто-то ещё в этом отстойном мире так смотрит на жизнь. На пару минут оба погрузились в свои мысли, прервавшись и замолчав. Молчать с Ньютом тоже было приятно. Комфортно. Томас мельком разглядывал его, отмечая, что со времени их последней встречи тот будто стал ещё красивее. Возможно, в тот раз брюнет был просто загружен и не рассматривал его так прямо, близко, в открытую, можно сказать. Ньют был рядом. Он был прекрасен. В своем черном пальто, на котором слишком контрастировались осевшие белые пушинки, мягко улыбающийся чему-то своему, с бледной фарфоровой кожей, казалось, сверкающей в свете фонарей. Да, Ньют светился. Ньют притягивал и располагал. И Томаса отпустило. Впервые за всё это время он не чувствовал тянущей мертвым грузом пустоты. Впервые он ни о чём не жалел. — Моя очередь, — прерывая тишину и себя заодно, пока его совсем не унесло в далекие голубые дали, спохватился Томас. — Вообще-то, — забавно щурясь, начал Ньют, — ты уже спросил про мой любимый цвет. Нет, ну ему ещё сложенных на груди рук не хватало, и была бы картина маслом. Господи, этот парень — просто чудо. — Вообще-то, — спародировал его Томас, отчего блондин не смог сдержать смешка, — у меня в запасе есть парочка дополнительных ходов. До того, как мы начали, я чувствовал себя, как смущенная до чертиков девчонка на своем первом интервью. Немного опалённые морозом щёки Ньюта загорелись чуточку больше. Хотя, возможно, Томасу просто-напросто показалось. Так как никаких комментариев от парня больше не последовало, Томас, противореча сам себе, выпалил, пока не передумал: — Что заставляет тебя просыпаться по утрам? Ньют не ожидал. Он удивленно вскинул брови и проговорил: — И когда это мы успели перейти в категорию «мегасложные вопросы»? — Нет, серьезно. Я сочту это в некотором роде советом от такой интересной личности, как ты. Но, если для тебя это слишком, естественно, можешь не отвечать. Я знаю, что иногда могу перегнуть… Томас уже чуть было не разразился потоком оправданий и извинений, проклиная свой язык, но Ньют, не церемонясь, его перебил: — Если я не отвечу, ты заставишь меня бегать голышом по улице или кукарекать под столом в общественных местах? — Что? — опешил Томас. — Нет, боже, конечно же нет. Я не настолько жесток. — Значит, ты намного лучше Терезы, — по-доброму улыбнулся Ньют. — И хотя бы поэтому мне стоит тебе довериться. Я не думаю, что потом подобную информацию можно использовать как-то против меня. И ответ на твой вопрос… только не смейся, пожалуйста. Томас приложил руку к сердцу, вздёрнул подбородок и отчеканил: «Торжественно клянусь». Ньют снова послал Томасу легкую улыбку, но она была немного напряженной, такой, какая бывает в предвкушении важного разговора, а кто-то в это время отчаянно пытается разрядить обстановку. Собственно, так оно и было. — Помимо всего прочего хорошего, что у нас есть, помимо наших близких и чувств, эмоций, которые мы испытываем ежедневно, будь то радость и гордость от собственных маленьких побед или грусть от расставания, обещающая новую встречу в будущем… Любовь. Томас даже остановился. Он хмурился, кидал подозрительные взгляды на чужое лицо, пораженно пытался разглядеть в теплых светлых глазах какой-то подвох, но не нашел там ничего, кроме терпеливого ожидания реакций и беспокойного немого вопроса, продолжать ли. Брюнет кивнул, злясь на себя: будто он ожидал другого от этого человека — какого-нибудь простенького ответа, от которого внутри всё не переворачивается, а сердце не заходится в предсмертной агонии. — Как бы сопливо-романтично и банально это ни звучало, — затараторил Ньют, — меня спасает мысль, что где-то, может быть, есть человек, для которого я буду значить больше, чем просто партнер и даже больше, чем вторая половинка. Что это не просто слово, которое сейчас потеряло свой истинный смысл. Ньют чуть ли не захлёбывался воздухом, эмоционально размахивая руками. Он был так увлечен и верен своим суждениям, что Томас поверил ему. Но ни к месту проснувшийся скептицизм чуть всё не испортил. — А если… прости, но если не найдешь. Идеальных не существует, рано или поздно разочаровываешься в каждом. — С идеальными скучно, — попытался отшутиться светловолосый. — Да и мне кажется, что я уже нашёл. — О, — только и смог выдохнуть Томас. Внутри потяжелело, горло сдавило, слова закончились, а грудная клетка задрожала, будто в каком-то немом приступе. Конечно, у Ньюта кто-то есть. Такие люди — самородки — не могут оставаться одинокими. И это правильно. Так и должно быть. Ньют заслуживает кого-то, кто ценил бы его с каждым днем всё больше и больше, заботился о нем и восхищался, не переставая ему об этом напоминать. Томас явственно понимал это, совершенно не ощущая ни зависти, ни желания пороптать на судьбу. Он понимал и принимал этот факт, как должное. Единственное, о чем он мечтал и чего ему так эгоистично хотелось в эту минуту, — украсть у этого счастливейшего человека, предназначенного Ньюту, один день. Ещё один день внимания и расположения парня — вот и желание на тот самый пресловутый волшебный праздник. Томас ощутил, что не может терять ни минуты, пока дверь в страну чудес не закрылась — надо пользоваться возможностью. Ему вдруг захотелось тоже поделиться чем-то «личным», рассказать о своих проблемах. Конечно, он понимал, что это не сеанс психотерапии, да и нагружать человека собственным дерьмом — сущий моветон, а ещё, если прибегнуть к «царице наук», знакомы они и вовсе без недели день, и ещё, и ещё. Но все эти «ещё» перекрылись одним только взглядом, в котором можно было разглядеть целую вселенную. Интуиция (пусть не такая чуйка, какую восхваляют у женщин) подсказывала, что ответы на все его вопросы очень близко. Стоит только протянуть руку… Даже не касаясь… — Что тебя беспокоит, Томми? И Томас выдал. На духу, на золотом подносе, всё рассказал. Про свои вечные поиски, накрученные подростковые проблемы, несостоявшуюся любовь ни к девушке, ни к работе, про свою «неполноценность» в талантах. Он даже был готов принять из уст Ньюта звание последнего идиота. На всё был готов. На всё, кроме того, что последовало. А последовал вдумчивый, проникновенный монолог, который впоследствии перевернул его жизнь и разворошил тот мертвый застой. Ньют говорил и говорил, а Томас пожалел, что не записывает, впитывая всем своим существом каждое слово и чувствуя себя, как помешанный фанат. Жаль, слюну не пустил. «Так вся жизнь — наша, в наших руках, Томми. Вся эта огромная жизнь для того, чтобы найти то, что ты ищешь. Пробовать, разочаровываться. Пробуй, Томми. Используй свои возможности. Ты ведь себя недооцениваешь, у большинства нет и сотой доли того, что имеешь ты. Захочешь — напишешь книгу, нарисуешь портрет, получишь второе высшее, да что угодно. Всё в твоих руках. Не позволяй жизни проходить мимо. Пользуйся. Просто живи.» «Просто живи», — отбивалось дробью в висках, выжигалось на подкорках мозга. Аэропорт. Спешка. Люди. Рейсы. «Просто живи». «Спасибо». «За что?». Искреннее удивление. «Просто живи». — За то, что появился в моей жизни. Томас в каком-то забытьи покидал аэропорт, не до конца осознавая. Видел улетающий самолет и всё ещё ничего не осознавал. Даже когда его окликнули: «Томми, подожди!» — не верил. Ньют нёсся, пробираясь сквозь толпу, с сумками наперевес и выглядел довольно неуклюже и со стороны, наверное, забавно, только Томас не знал что там и как видится со стороны. Он смотрел прямо перед собой. На свой идеал. Способность чувствовать этот мир вернулась, когда руки сомкнулись за чужой спиной и даже немного приподняли это тщедушное тельце в воздухе. Томас вдыхал его запах, совершенно случайно утыкаясь в чужую шею, касаясь мягкой кожи носом, и не хотел ничего чувствовать, кроме этого момента. До него доносились обрывки слов и предложений. Ньют говорил что-то о своих отгулах, планах заняться домашними делами на праздники, но самую главную фразу Томас для себя выудил: «Я понял, если улечу сегодня, то совершу самую ужасную ошибку в своей жизни, последствия которой не отпустят до самой смерти». Ньют разомкнул объятия, и парень вернулся с небес на нашу бренную землю. Он знал, что улыбается как идиот, и абсолютно не собирался с этим ничего делать. Пусть. Все равно в последнее время это звание по-тихонько успешно за ним закреплялось. Томас поднял брошенные на землю сумки и вопросительно поднял бровь, смотря на неуверенно мнущегося рядом блондина. — Только, Томми… Мне вроде как теперь жить негде. Отель был оплачен только на три дня, а денег продлить сейчас у меня не хватит, если только просить родственников переслать… — Пойдем уже, глупый. Теперь от моей компании ты так просто не избавишься. Томас много, чего не знал. Оказывается, он совсем не знал этой жизни. Он не подозревал, чем обернутся эти наисчастливейшие дни совместного проживания, не подозревал, что этот Сочельник и это окончание года будут лучшими на его памяти, потому что отметит он их с человеком, так родственно полюбившимся его сердцем. Также он не предполагал даже в самых смелых мечтах, что ему предложат работу в Сиэтле, и он уедет не только из-за того, что она манит повышением, а прежде всего потому что в этом городе его кое-кто ждет, в Нью-Йорке же ничего не держит. Точно также, помнится, когда-то он не знал, что не поедет с невестой на Гавайи, и уж тем более — что всё-таки побывает там в следующем году со своим любимым парнем, попивая кокосовые коктейли, зарываясь пальцами в песок на диком пляже и одаривая самого прекрасного человека на свете горячими поцелуями. А, так сказать, вишенкой на его торте незнания оказался приятный бонус — благодаря Ньюту он выкарабкался из своей запущенной ситуации вечного поиска. И всего-то им стоило купить домик у озера. Всего-то им стоило найти друг друга, и ничего больше и не потребовалось. Ньют, кстати говоря, оказался также несведущ, как и его суженый. Он и не надеялся получить от жизни что-то ещё, потому что считал, что она и так слишком щедро одарила его семьей, друзьями, работой, не требуя по сути серьезной платы. А Томас… Томас ему эту самую жизнь и показал, каждой своей выходкой, подарком и путешествием даря новые впечатления и яркие воспоминания (если так можно выразиться о сексе в двух десятках километров над землей). Они не знали, во что выльется маленький конфликт в аэропорте. Маленькая песчинка в огромном океане, случайная комбинация или неслучайная расстановка звезд. Но в этом и заключается вся прелесть жизни: никогда не знаешь, что ждет тебя на её следующем повороте.