Ризома

«Я помню, что во времена твоей учёбы были слухи, — пишет Дамблдор однажды ему в ответ. — И всё действительно было почти так, как они говорили. Я любил Гриндевальда и какое-то время был одержим идеей бессмертия. Как недавно выяснилось проверкой временем, до сих пор виновен». «Вы зачем-то, словно прелюдия для чего-то большего, намекаете на то, что мы похожи? Или же в который раз говорите о том, что я совершил ошибку и мне стоит раскаяться?» «Нет, — отвечает Дамблдор. — Я лишь предупреждаю тебя, Том, что ты вновь её совершишь». «Значит, всё-таки первое», — замечает Риддл, желая оставить за собой последнее слово. «Первое, — соглашается Дамблдор, а затем, не дождавшись, пока чернила начнут исчезать, загадочно добавляет рядом с новой строки: — Но однажды ты рано или поздно так ничего и не поймешь».

Время нелинейно.

      Том никогда не углублялся в маггловскую физику, знакомый лишь с необходимыми для жизни основами, что преподавались в приюте, а затем порою опровергались в обязательных для посещения воскресных проповедях пастора, что прибывал из ближайшей церкви по просьбе миссис Коул. А потому теория относительности в школьной программе для десятилеток из приюта была упомянута лишь мельком и упрощена до крылатого маггловского выражения о субъективности. И тем не менее, Том ощущал энштейновские гипотезы на своём существовании вне мира ньютоновских законов.       Риддлу шестьдесят шесть, но так же шестнадцать; а к тому моменту, как он позволяет Джинни Уизли открыть ему душу и магию, ему шестнадцать умножить на единицу в степени три целых и сто двадцать пять тысячных. В мире ньютоновских законов он и восстал из мёртвых, и добровольно заточён по кусочку в предметах.

Абзацы чувств Джинни Уизли, тоскующей по дому и игнорируемой старшими братьями и «великим Гарри Поттером»; имя Тома Риддла, выгравированное на кубке в Зале наград и доказавшее, что не все слизеринцы плохие; доверие, позволившее изредка наблюдать за сразу двумя победителями Тёмных Лордов в замке глазами девочки-первокурсницы; надежда Джинни увидеть загадочного друга, первого в жизни, что поддерживал и выслушивал её на протяжении учебного года; староста Том Риддл, на минуту появившийся призраком в Выручай-комнате, что он же и показал, и его слова о том, как бы он желал вновь побродить по замку; брошенная в ответ девочке фраза о том, что он немного сомневался, правильно ли то, что Джинни хочет его воскресить, и её уверенное: «Конечно, Том! Кто-то запер тебя в этом дневнике, и я тебя освобожу».

      Том никогда не согласился бы отключить свой разум. А потому время для Тома и было, и его не было. Он не знал, сколько времени провёл в одиночестве до тех пор, пока не встретил Джинни Уизли. Он не знал, сколько времени требовалось Дамблдору, чтобы решить перевести тему с вопроса о его казни. Ощущение времени изменилось, как только он сделал себя крестражем: он находился в нескольких координатах одновременно.

Он был эфемерен. Словно бог, отринувший человеческую форму и возвысившийся над законами природы, над смертью.

      Лицо миссис Коул в гримасе отвращения, когда она прилюдно отчитывает его за воровство; кролик со стеклянными, почти игрушечными глазами, неподвижно лежащий на деревянном полу; профессор Дамблдор, пристально рассматривающий его в ответ на откровение о редком умении; первая проба тисовой палочки в ладони, что ощущается как продолжение руки; пейзаж на замок, открывающийся с Чёрного озера на пути в Хогвартс; стеллажи библиотеки, открывающие ему секреты магии; дирижабли, парящие по Лондону, и тревожный вой сирены, сменяющийся молитвой миссис Коул в бомбоубежище; отказ Дамблдора на его просьбу остаться в замке на лето; лица однокурсников, признающих его лидерство по праву рождения; Тайная комната, крестражи, убийство грязнокровки, — его существование состояло из фрагментов собственных воспоминаний, которые он проживал снова и снова, не способный отказаться от того, чтобы оставаться в сознании.

      Понимание того, что есть кто-то другой, кто нашёл его дневник и использует как платок для слёз о великом победителе Темного Лорда. Год, потраченный на становление другом Джинни Уизли; встреча с мальчишкой-Поттером — и собственная ярость, жгучая и опьяняющая.

А затем он вновь эфемерен, богоподобен, не человечен. Он — на ступень выше.

Он мог бы стать министром магии, мог бы вести за собой народ, но Дамблдор не посчитал бы это за причину того, почему он лучше; Дамблдор бы сказал что-то о том, что все, что он сделал, было ради власти; Дамблдор бы начал задавать простые, но неудобные вопросы, чтобы смутить его, запутать, а потом объявить, что он запутался, и что он, Дамблдор, об этом сожалеет. Он не успокоит злость, что неизбежно наступала всякий раз, когда он думал о человеке, который оказался его Вергилием в мире магии; который посмел усомниться в его уникальности. А он был уникален — со своей способностью говорить со змеями; с силой, с которой не мог сравниться ни один взрослый волшебник; с тем, что он смог обмануть саму смерть.

      Но теперь он повторяет лишь одно воспоминание, раз за разом проживая ненависть. Постепенно он искажает его до неузнаваемости: в нём он стоит над победителем Волдеморта, глядит на лицо Поттера, искажённое от боли; в нём он — победитель, он говорит, и говорит, и говорит, пока из палочки струится луч Круциатуса. И Гарри Поттер умирает, каждый раз от его милосердного жеста рукой и почти неслышного: «Авада Кедавра».       «Здравствуй, Том», — выведенное узнаваемым почерком Дамблдора, новое воспоминание, которое он обретает. Тот рассказывает о его вышедшем из ума дяде в Азкабане, об уничтоженном кольце, о воскресшем Волдеморте, даже отвечает на незаданное: «Прошло четыре года, Том, ты по-прежнему в Хогвартсе»; но ничего не спрашивает — ни об отце, ни стандартного «зачем» и философской полемики, и Риддл знает, что ему это и не нужно. Они ведут диалог, словно старые приятели (Том больше молчит, но поддерживает видимость дружественной беседы). Ярость возвращается, словно старая подруга, а вместе с ней и страх покинуть зачарованные страницы дневника вслед за кольцом.       Том сухо спрашивает о том, когда планируется его казнь, и тот долго не отвечает.       Следующее, что появляется в его сознании, — «Для мне не загадка, почему ты пережил клык василиска, Том. А для тебя?»       Риддл в ответ молчит.       А затем почерк меняется.       Он узнаёт его, пусть тот и изменился за четыре года (или, возможно, больше — он не знал, сколько времени прошло после последнего диалога с Дамблдором). Гарри Поттер не оставляет приветствия, в отличие от профессора, не соблюдая формальности.       Усилием магии Том оставляет приветствие и решает, что необходимо упомянуть Дамблдора и его медлительность в его уничтожении, опасаясь, что на этот раз Поттер сразу же убьёт его, уже окончательно. Мысль о том, что где-то там есть другой он, вполне живой, его не успокаивает.       

«Здравствуй, Гарри. Где профессор Дамблдор? Он передал дневник тебе?»