Новогоднее

      За окном смеркалось, когда он открыл глаза. Плыла мутная лиловая синева, будто смотрел через запотевшее стекло. Очки некстати свалились с прикроватного столика, когда он попытался нашарить рукой почти вслепую, а сил на то, чтобы поднять, вдруг не хватило, и Габриэль почему-то знал, что, смени он резко свое положение, голова неминуемо закружится. Он чувствовал себя бессильным, хотя ему явно становилось только лучше.       Он хотел было позвать, но ощутил в горле болезненную сухость и перетер шершавыми губами. Нос дышал, но дышать от этого легче не становилось, и он использовал рот, совершенно неосознанно. Габриэль попытался сглотнуть, но ощущение внутренней Сахары никуда не делось. Думать о воде, чистой, чуть прохладной, которая наверняка стояла в стакане на столике, чуть подальше очков, чтобы он не задел случайно, было тоже почти что физически больно. Поэтому он поправил одеяло, повернувшись на бок, и вздохнул.       — Марин…       — Ох, ты не спишь, — раздалось откуда-то со стороны окна, где стоял письменный стол. Он кое-как оглянулся через плечо, чтобы увидеть приглушенный теплый свет и фигуру молодой девушки.       Габриэль не знал, с чего ему вообще подумалось, будто он в этой комнате один, будто ее не будет рядом. Маринетт нередко жаловалась на то, что ей неуютно в особняке, с этими высокими потолками и громадными размерами комнат, а переехать не предлагала, потому что знала, что он не сможет бросить ателье, да и привык он к этому всему за столько-то лет. Она старалась не оставаться одной в большинстве комнат, где особенно было пустовато, и спокойней всего ей было в их спальне, потому что «тут хотя бы уютно». И этот уют она создала сама.       Изначально это даже не было их спальней: здесь была просто комната для гостей. И то был еще один чудаковатый каприз его любимой, когда они только собрались съезжаться, потому что даже через силу она с трудом могла себя заставить войти в ту комнату, где он спал на протяжении многих лет, с самого обустройства здесь.       «Не то, чтобы я ревновала или что-то вроде, но я и так частенько чувствую, что не вписываюсь в убранство твоего особняка, словно я тут лишняя. А спальня ведь еще и не только твоя, но и твоей жены, ваша спальня. И я хочу свой угол, наш с тобой. Чтобы без вещей ее и тех, которые у вас совместно нажиты. Хотя бы в спальне. Ну пожалуйста»       И Габриэль уступил.       Так что у них была своя, как любила подчеркивать Маринетт, спальня, новая. Новой была мебель, занавески и ковры (которые Габриэль не любил, но один из них оказался кстати, сейчас попросту спася очки, даже если бы они не побились с такой высоты). Даже кровать была новая, и, видимо, за это Маринетт переживала больше всего, а потом успокоилась. Они с дизайнером, который проектировал особняк еще давным-давно, долго не могли договориться, поскольку все, что хотела Маринетт, выбивалось из общего стиля, но в итоге компромисс был найден, и Габриэль вздохнул с облегчением.       И в конечном счете согласился: здесь действительно было уютно.       — Я опять уснул, да?       — Да, но это нормально в твоем состоянии, — Маринетт опустилась на другую сторону кровати, скидывая обувку.       — Я, кстати, очки уронил, не подсобишь? — место рядом мгновенно опустело. Габриэль вздохнул. — Это все ты. Из-за тебя я так разнежился. Раньше бы выпил таблетку и работал себе дальше.       — Угу, только, может, все дело в том, что раньше тебе здоровье позволяло, а теперь ты отдуваешься? — она протянула ему очки, и он наконец-то смог разглядеть ее лицо. Маринетт присела рядом. — Отдыхай уж. Твои таблетки до добра не доведут.       — Не помню, чтобы ты на мои таблетки жаловалась раньше, особенно в наш медовый месяц, — усмехнулся он настолько похабно, насколько позволяло его состояние, вяло поиграв бровями. Болезнь явно не шла его голове на пользу.       Девушка, поджав губы, несильно хлопнула его по плечу, заставив посмеяться. Смеяться было плохой идеей при его состоянии.       — Я говорю о другом, и ты это отлично знаешь, Габриэль, — она посмотрела на него неодобрительно, а потом сдалась, сведя брови к переносице, и нежно улыбнулась. Габриэлю всегда казалось странным, что она звала его только полным именем, в отличие от бывшей жены, которая любила использовать уменьшительные формы. — Как ты себя чувствуешь? Болит что-нибудь? — и положила руку на его лоб. От холода металла на ее пальце он вздрогнул.       Он сглотнул, поморщившись, прежде чем ответить:       — Горло болит, но это ничего.       Она сменила ладонь своими губами, мягкими и сухими, едва прохладными.       — Принести тебе чаю? Я разогнала всю прислугу на праздник, поэтому я вся в твоем распоряжении.       — Праздник?.. — Габриэль напряг все еще не отошедшую ото сна голову. — Ах да, Новый год.       — Именно. Всего через… м-м… Восемь часов. Может даже, скорее, семь.       — Так и проведу все праздники на кровати, — вздохнул он. — Даже Рождество толком не справили.       У Габриэля в тот день была температура, достаточно высокая, и он проспал весь вечер, и Маринетт спала тоже, решив, что к родителям все же не поедет, хотя собиралась уже давно, вместе с ним. А модельер, как почувствовал себя лучше, ринулся работать, забив на лечение, и в итоге опять прилег с температурой, которую едва ли можно было назвать повышенной, но от которой было так противно и гадко, что он просто не знал, куда себя деть. Маринетт не знала, куда себя деть, тоже, и все вздыхала, потому что «он неисправимый, и она не знает, что с ним делать». Габриэль вздыхал тоже, но только потому, что болела голова, в том числе и от ее речей. Он ведь не изменится, она же знает, он такой, какой есть.       — Ну-ну, нашел, из-за чего переживать, — девушка погладила его по волосам. — Выздоровеешь – сходим куда-нибудь, отметим, или позовем Адриана с его девушкой на ужин. Ты же не хочешь их заразить, правда?       Он вдруг кое о чем вспомнил.       — Кстати об этом. Ты разве не собиралась встретить новый год с друзьями, сходить на фейерверки посмотреть с башни или что вы там обычно делаете?       — Габриэль, фейерверки с Эйфелевой башни уже больше двадцати лет не запускают, — усмехнулась она, и с тем же успехом могла назвать его старым. — Нет, я позвонила им еще до Рождества и сказала, что не пойду.       — Из-за меня? — задал он вопрос прямо в лоб и услышал, как его голос хрипит. Габриэль попытался прочистить горло, но не слишком помогло.       — Нет, просто хочу побыть дома, — пожала она плечами.       Значит, все-таки из-за него.       — Не хочешь отметить?       — Да как-то не особо, — она подогнула под себя ноги, усаживаясь поудобней.       — Да брось, — он заставил себя напрячься, несмотря на ленивую негу, разливавшуюся по всему телу, и сесть. Маринетт помогла ему подушку поправить. — Давай хотя бы ревейон устроим. Я тебе даже и не подарил ничего толком.       Маринетт вздохнула, улыбаясь особенно тепло.       — Тебе бы лучше лечь спать пораньше. И ты ведь не думаешь, что я разрешу тебе пить шампанское в твоем состоянии?       — Я вообще сейчас вкусы едва ли различаю, Маринетт. Можем без шампанского, ты же все равно его не слишком жалуешь. Просто всего понемногу, я ведь много не съем. Я просто хочу встретить новый год со своей женой, вот и все. Будь я моложе и здоровее, я бы поцеловал тебя под омелой в полночь. Если так сильно хочешь, мы просто устроим ужин пораньше. Просто давай встретим этот чертов новый год. Где там твои вонючие ароматические свечи? Я все равно ничего не чувствую, устроим ужин при свечах.       — Ты так неожиданно легко идешь мне на уступки, — вымолвила она пораженно, придвинувшись чуть ближе. — Обычно тебя нужно долго-долго уговаривать.       — Просто хочу тебя порадовать, ты ведь из-за меня пропускаешь все праздники. А еще я болен, и у меня нет сил на то, чтобы спорить. Ну так что, — он взял ее за руки, — сделаем это?       — Сначала ты выпьешь чаю, теплого, чтобы хоть немного успокоить твое горло, — Маринетт поглаживала его ладони. — А еще я не выпущу тебя из кровати, так что ужинать будем здесь. Да, я знаю, что ты этого не любишь, но…       — Пусть так, ладно, — согласился он.       Она уже собиралась отпустить его и встать, как вдруг будто вспомнила нечто важное.       — О, и кстати, Габриэль, — девушка наклонилась к нему ближе, положив ладони на руки, — посмотри наверх, — она указала ему, куда смотреть, глазами, приподняв заодно и брови.       Габриэль проследил взглядом, куда она указала, и фыркнул, не сдержав смешка.       — Ты повесила над нашей кроватью омелу?       — Именно, — ответила она хитро, обхватив его голову руками и целуя в уголок губ, носом утыкаясь в его щеку, задерживаясь на некоторое время. — Так что можешь целовать меня, когда захочешь. В полночь. До полуночи. После. Весь год. Когда только пожелаешь.       С этими словами она поднялась, ловко соскользнув с кровати, быстро обулась и пошла за обещанным ему чаем.       — А если заразишься?       — К тому времени, как я заболею, ты уже поправишься, — усмехнулась она, выглядывая из-за двери. — Так что не вижу никакой проблемы.       Габриэль откинулся на подушки в ожидании ее возвращения.       Пучок омелы так и висел на раме над кроватью, чуть кружась, едва заметный за тканью балдахина.