Зимние мысли

И какой мудак придумал, что время лечит? Въебал бы в челюсть за враньё. С ноги. Лечить-то оно может и лечит, только никто не предупреждает, что очень больно и без наркоза. А мне и так хватало хренового самочувствия и постоянной тошноты от грёбаной химии. И что мне еще оставалось? Самым легким выходом было свернуться в клубок и перестать дышать, но стиля в этом не было даже близко. Поэтому пришлось блевать, шипеть от боли и продолжать трепыхаться, оптимистически напоминая себе время от времени, что статистика выздоровления от рака в нашем мире далеко не самая радужная. А тут еще и Тейлор поставил себе задачу выебать мне мозг. Но в этом я, наверное, был сам виноват – не смог его выгнать так, чтобы он действительно обиделся и съебался с глаз моих долой навечно. Болезнь сильно меняет человека, а теоретически неизлечимая – почти полностью. Иначе я не смог бы по-другому объяснить, почему я настолько ебанулся. В тот день, когда Тейлор вернулся, мне было так хреново, что я мечтал только об одном – стать невидимкой и тихо сдохнуть. И сделать это как можно скорее не потому, что мне надоело жить, вовсе нет, жить мне хотелось. Но, во-первых, полноценной жизнью, а не корчащегося от боли импотента, а во-вторых – чтобы никто не стоял над головой, причитая и рыдая. Майки, Дебби, Эммет с Теодором и прочие мои гейские приятели совершенно не вписывались в моё представление и том, как хотелось бы уходить из жизни Брайану Кинни. Не только потому, что мне было бы пиздец как неудобно видеть их страдания и понимать, что я – эгоистичный говнюк, а они – непритворно меня любят. Хотя, убей меня гейские боги, никогда не мог понять за что. Я искренне надеюсь, что никому даже в голову не придет расспрашивать меня или Тейлора об этих месяцах, когда я был слабее ракушки, а он обтирал меня мокрыми салфетками, потому что сил не было даже в душ сходить. Не убил я пиздёныша по этой же причине – сил не было. - Блевать хочется, - говорил я в особо тяжелые моменты, стараясь сделать ему больно и ненавидя себя за этот эгоизм. – Прекрати виться вокруг меня, как заботливая медсестра и свали уже нахуй. - Могу подставить ведро, - ослепительно улыбался этот мелкий говнюк, получал фак в ответ и шел варить мне ебаный куриный суп. Я отворачивался к стене, понимая, что ему тоже плохо, и, слегка успокоенный этой мелочной местью, пытался заснуть. А ночью он обнимал меня, и я просто лежал с открытыми глазами, стараясь не завыть от безысходности. Вот так мы и жили несколько месяцев. Когда ты болен, то каждая минута жизни становится охуительно значимой, каждое действие получает какой-то сакральный смысл в твоей голове. Я передумал столько пафосной херни тогда, что впору было открывать собственную церковь. А что? У меня бы получилось, если бы я хоть немного верил во всю эту божественную чушь. Впрочем, остальным полное неверие совершенно не мешает. Но облапошивать всех так беспардонно еще омерзительнее. Мне, во всяком случае, точно. Лучше быть рекламным менеджером и открыто впаривать продукт за деньги. К тому же, современный покупатель точно знает, что вся реклама – вранье и бред и платит по инерции, за право жить спокойно в нашем полном фальшивой толерантности мире. Религия такой широкой терапии давно уже не предоставляет. Я перевожу взгляд на Тейлора и невольно думаю, что промывка мозгов - беспроигрышный номер, который используют не только юристы и церковники, но и вот такие блядские блондины гейской наружности. И мой засранец умеет это делать в совершенстве. - Ты не ту работу выбрал, - ярко-голубые зенки озадаченно пырятся на меня, а я вдруг понимаю, что испытываю давно забытое удовольствие взаимной пикировки, которое почти начисто сожрал рак и мой страх смерти. Именно его я отчаянно пытаюсь скрыть от пиздёныша и знаю, что нихуя у меня не получается. - В смысле? – Тейлор отрывается от альбома, в котором вдохновенно что-то рисует и с интересом смотрит на меня. – Поясни. - Лень, - усмехаюсь я, переворачиваясь на бок, чтобы лучше его видеть с кровати, на которой я практически живу последние месяцы. – Просто… у тебя очень хорошо получается доводить до белого каления даже смертельно больных инвалидов. - Это ты к тому, что я заряжаю тебя жизненной энергией и надеждой, что всё будет хорошо? – улыбается засранец во все свои тридцать два, и я вижу, что ему больно. Чем шире его улыбка, тем больше он притворяется, что всё заебись. Но сейчас я, пожалуй, соглашусь с тем, что, возможно, не всё так хуёво, как я себе представлял. Мой личный прогноз умеренно оптимистичный, судя по тому, как я себя ощущаю. Ну и, по осторожным высказываниям врачей. - Зарядить себя я и сам могу, - фыркаю я, изрядно кривя душой. – Ты просто вцепился в меня, как бульдог. Мне ничего не оставалось, как генерировать в себе хоть какую-то положительную энергию, чтобы попробовать от тебя отъебаться. - Мечтать не вредно, - усмехается наглая мелочь и вдруг неожиданно шагает ко мне. Обнимает так крепко, что мне становится тяжело дышать. А еще - я согласен на вечный недостаток кислорода, лишь бы Тейлор всегда так делал. - Даже полезно иногда бывает, - скалю зубы в ответ, чтобы он не заметил, как у меня дыхание перехватывает. Что-то я совсем разнюнился в последнее время. – Так что, Солнышко, ты мне не указ. - Да на здоровье, - отмахивается Тейлор с такой великолепной уверенностью в себе, что мне просто хочется ему поаплодировать. – Пользуйся, пока я рядом… то есть, я всегда рядом. И всегда буду. Он внезапно замирает и утыкается лбом мне в плечо, подозрительно шмыгая носом. А идиотски – издевательское «Пока смерть не разлучит нас» застревает у меня в глотке. Все-таки я ужасная сволочь. Хорошо, что я это понимаю и могу промолчать хоть иногда. - Ладно, хватит, - сил хватает только на то, чтобы вздохнуть и улечься поудобнее, притянув к себе Тейлора. – Будешь, конечно, даже не сомневаюсь. Да я, в общем-то, и не против… если хочешь – будь. «Только если хочешь» - режет мозг внезапная мысль, и от отчаянно нахлынувшего желания притиснуть его крепче меня спасает только радостный вопль Тейлора: - Смотри, Брайан, снег! Он бесцеремонно тормошит меня и тащит к окну, хотя я замечаю, как он подставляет мне плечо, чтобы мой вес пришелся на него. И я опять несколько раз сглатываю, восстанавливая дыхание и не знаю, как реагировать. А потом просто мысленно машу рукой – похуй. И мы долго смотрим вдвоём на падающий снег, обнимаясь, как два придурка. Не знаю, есть ли что-то, на что я не готов ради таких вот моментов. Уверен, что есть. Но в этот момент я не могу представить себе ничего и никого незыблемого и непреходящего, кроме Тейлора. И рези в глазах от этого белого, мать его, снега. Только бы Тейлор не увидел. И я сильнее прижимаю его голову к своему плечу.