Синие Бабочки. Рождественская традиция

Хех, всем привет. И да, я тот придурок, который пишет фанфик к новому году только после того, как он чисто теоретически прошел. Но когда меня что-либо останавливало? Правильно, никогда. Кхм, я немного отошла от темы. В общем, третьего января я улепетываю в лагерь на шесть дней. И да, вы правильно поняли, я сваливаю на эти шесть дней. И когда вернусь, постараюсь быстро дописать третью главу к "Сомнениям" ей богу, потому что она меня уже заколебала. В хорошем смысле этого слова (Я заколебался с описаниями!), Автор (с) Символика бабочек - вечность, юность и любовь. А синий отличился, он многогранный. Если говорить короче, у него много вариаций символики. Тут уж каждый может взять какая ему больше понравиться. Мне не шибко интересны все эти символики цветов, поэтому погрябать себя еще больше и копаться в символике синего цвета и выбирать одну, такая себе перспектива... Бррр... Текст вышел чуть сумбурным и местами непонятным, а также будто спешащим куда-то. Ибо во время празднования постоянно отвлекалась, а когда, наконец, села за продолжением письма, оказалось, что одна скоти... В общем, оказалось, что отключался свет и бла-бла-бла, в общем, вы поняли. И мне пришлось по памяти все восстановить.                                   Праздничная ночь дышит холодом, пахнет колкой морозной свежестью и неожиданным теплом, что выпускают из дверей своих домов люди. Тепло оседает на выполненных под старину крылечных парапетах, и кружевной металл искрится крошечными иглами инея. Аккуратно убранный с дорожек снег горами возвышается в палисадниках и чуть ли не сияет, если на нем отпечатывается свет из огромных окон какого-нибудь из здешних особняков. В одном из подобных четких световых квадратов, кажется, можно стоять бесконечно, вглядываясь в снежный сумрак рощи, цепляющей краем своим периметр поселка. Можно даже забыть, что за этот самый периметр так просто не сунуться, без того чтобы не потревожить охрану, которая при помощи датчиков бережет твой покой. А ведь так хочется шагнуть в темноту, просто потому, что нельзя… и как раз именно его лучший друг сейчас, похоже, и занят нарушением невидимой границы.              — Кирито, ты куда?       Ярко освещенный двор остается позади, впереди только морозная темень с частоколом чернеющих древесных силуэтов да удаляющаяся фигура друга, который, по всей видимости, таки намерен сегодня переполошить всех обитателей поселка. Элитного поселка, построенного вдали от шумных сияющих городов, обманчиво антикварного, стилизованного под «новогодние» местечки с древних изображений - тех, что раньше называли открытками. Кажется, строители и планировщики намеренно вкладывали это сходство даже в расположение улиц, не говоря уже о самих домах, и снаружи поселок выглядел, как типичная городская окраина, переселенная сюда откуда-то из XX века. Ах, вот кстати, календарь-то тоже древний… кажется, григорианский*…              — Иди за мной, что-то покажу, — Брюнет не оборачивается, и светловолосый едва слышит звук его голоса, улетевший куда-то вперед. Снег оглушительно скрипит под ногами, а пар от дыхания застилает глаза. Бредет почти вслепую — перед глазами маячит только неясная, похожая на привидение фигура друга. Киригая одет в черный комбинезон; он еще шутил у выхода — зачем он так хочет выделяться на снегу, чем вызвал ответный выпад, мол, один вояка совсем переучился, пора бы сделать паузу. Тоже шутка, простая и беззлобная, потому что на какие-то двухслойные смыслы, пропитанные ядом, мечник просто неспособен. Только вот бывший рубщик почему-то физически чувствует что-то похожее на едкую горечь, а у кошек, которые, как говорят, должны обитать внутри каждой души, просыпается бешеная активность. На секунду становится трудно дышать: «Мне нравится в Академии. Нравится. Нравится». И он останавливается, чтобы унять боль в груди.              — Ну где ты там? — зовет светлеющий в темноте силуэт. Кадзуто едва видно на фоне засыпанных снегом кустов, и то только потому, что он пританцовывает, с похрустыванием ломая хребты свежим снежинкам. «Давай быстрее, Юджио!» — наверно, эта мысль друга подкреплена сильными эмоциями, поэтому он ловит ее без усилий, как настроенный на нужную волну приемник гравиантенны. И ведь не чувствует он в этом посыле ни грамма раздражения, будто бы мечник и не сын своего отца вовсе.              — Юджио! Хорош мерзнуть! — кажется, слова друга застывают в воздухе, зависая на полдороги. Секунду, другую, третью он видит перед собой не черно-белую рощу, едва освещенную из поселка, а яркую, блестящую идеальным праздничным убранством гостиную отцовского дома, и самого отца, с недовольной миной застывшего у лестницы на второй этаж. Мысли и чувства Реджинальда не нужно ни читать, ни ловить — они все написаны на его суховатом лице, морщин на котором только прибавилось. Папа ему не рад, с того самого дня, как отправил в «любое учебное заведение на его выбор», и, наверно, только мечник знает, каким таким чудом глава семейства Редгевиллов согласился, чтобы он появился в канун Рождества в родном доме.              — Юджио… — Что это, голос или?.. он встряхивает головой, чтобы оторвать взгляд от освещенного островка, которым выглядит в отдалении поселок. Снежинки, которые успели задержаться на шапке и пушистом воротнике, попадают в лицо, теплеющей влагой тают на губах — кажется, он пропустил момент, когда снова начался прекратившийся было снегопад. Снег ложится на одежду с шелестом, чуть слышным на самом краю восприятия, холодком заползает за шиворот, и он начинает шевелиться с мыслью, что иначе превратится в сугроб. Брести по нетронутому покрову, да еще в полумраке, мягко говоря, тяжеловато, глаза постоянно застилает — снежинки, это всего лишь снежинки. Отец ни при чем. У него уже несколько лет как своя жизнь, жизнь без пяти минут офицера. «Оператора артиллерийских установок», специалиста самого широкого профиля, навыки которого наверняка пригодятся как военным, так и торговцам или исследователям… Снежинки, чертовы снежинки.              — Ну наконец-то! — мягкий баритон мечника рокочет прямо в ухо, потому что на последнем шаге он все-таки запинается. Запинается так сильно, что падает прямо в объятия друга, утыкается лицом в серебрящийся снежными кристалликами комбинезон у него на груди. Снежинки немедленно оказываются в носу, он отфыркивается, как кошка, чем вызывает приступ сдержанного смеха.              — Очень смешно, — ворчит он и, пользуясь темнотой, смаргивает слезы. Как кажется, незаметно, но Киригая вдруг отстраняет светловолосого и несколько секунд придерживает на расстоянии вытянутых рук, вглядываясь в лицо. Да-да, именно так — он улавливает блеск его глаз и почти осязаемую тревогу.              — А ты повзрослел, — очень серьезно произносит наконец друг бесценный. Мечник говорит глухо, как будто снегопад крадет всю звонкость, впитывая ее, подобно губке. Отчего-то кружится голова, совсем чуть-чуть, и дышать он старается потихоньку, слизывая с задубевающих губ случайные снежинки и чувствуя себя слегка одуревшим.              — Мне двадцать один год, Кирито, — произносит наконец, с трудом слыша собственный, тоже не в меру серьезный голос. Мечник хмыкает и, удостоверившись, что подпорка ему больше не нужна, убирает руки.              — В таком случае, разрешите сделать Вам по-настоящему взрослый подарок, сэр, — фраза звучит без тени насмешки, тех шпилек, которыми они баловали друг друга в детстве и особенно в юности. Друг отшагивает, открывая взгляду самую обыкновенную ель с укрытыми снегом лапами, и он даже не успевает как следует удивиться, когда Кадзуто, стянув огромную старомодную варежку, жестом фокусника подбрасывает что-то прямо на еловые ветки …              — Оп-па! — Воздух вдруг заполняется легким, вполне узнаваемым жужжанием крохотных антигравов, потом у дерева вспыхивают огоньки — красные, синие, зеленые, оранжевые. Догадываясь, насколько Кирито сейчас забавляется видом его отвисшей челюсти, безмолвно наблюдает, как разноцветные искорки, разбрасывая феерические отблески, сначала окружают ель полусферой, а затем затевают какой-то танец. Прямо как блестки или имитация снега в стародавних сувенирах — этих стеклянных шариках с крохотным мирком внутри. И вот кстати, поселок издалека тоже напоминает подобный мирок… мирок под оболочкой, на которую снаружи оседает испарина от дыхания, - Чего ты стоишь? Твой подарок ожидает тебя под елкой. – Тепло усмехается мечник, пока светловолосый выходит из оцепенения. Неуверенно подойдя к елке, парень присаживается на корточки и берет в руки коробку – нежно голубую, аккуратно перевязанную черной ленточкой. Посмотрев на друга, который только кивнул, скрестив руки на груди и продолжая улыбаться, зеленоглазый аккуратно размотал агатовую ленту и открыл коробку, вытащив оттуда свой подарок. И его и без того огромные глаза стали еще больше, смотря на баночку в его руках. Внутри них были бабочки. Самые настоящие. В разгар зимы, когда их по сути вообще не должно быть. Сами они были темны, как беспроглядная тьма, но будто изнутри они светили глубоким и нежным бархатом синего оттенка. Это было невероятно красиво и светловолосый заворожено смотрел на сверкающих утонченных насекомых. Брюнет сел рядом с ним и коснувшись его плеча, шепнул, - Открой банку и наблюдай. Уверен, тебе понравиться. – И синеглазый, недолго думая, медленно открыл крышку банки, чтобы в следующее мгновение почувствовать, как спирает дыхание и захватывает дух от следующего зрелища.       Бабочки мягко и изящно вылетели из баночки и поменявшиеся теперь на голубую радужку глаза проследили за ними. Утонченные насекомые взмыли вверх и подхватив, или точнее – оседлав легкие потоки эфирных ветров северных, они стали кружиться, словно в изящном вальсе. При каждом гладком, бархатном взмахе узорчатых крылышек на заснеженные сугробами земли ярко-голубую крошку и маленькие-маленькие шарообразные сгустки волшебства. И внутри разливалось тепло. Потому что светловолосый за весь этот день, уже получивший и так же отдавший подарки уже практически всем, кому можно и кому нельзя, уже успел отчаяться отдать свой приготовленный подарок для мечника. И тут – столь неожиданный сюрприз. Но такой безусловно приятный и теплый.              — Невероятно, правда? — Прозвучал над головой бархатистый, томный голос мечника, заставивший вернуться в реальность и мягко улыбнувшись, обернуться.              — Да, очень красиво, Кирито. — Бывший рубщик смотрит в глаза напротив и на спустя минуту теряется. От тишины и молчания, наступившего между ними и от взгляда мечника, которым он смотрел на него. А в следующую секунду брюнет неожиданно подается вперед, мягко обхватив чужую спину и крепко прижав к себе ошеломленного и сбитого с толку юношу. А в следующее мгновение растерянность пришла вместе с кораллово-алым румянцем. Он неловко коснулся чужих плеч, не зная, как вести себя дальше. Пока не услышал тихий, мягкий смех мечника.              — Ты чего? Не ожидал? — Брюнет отстраняется и заглядывает в чужое лицо, и не удерживает лезущую добрую ухмылку, — А ты оказывается, выглядишь еще очаровательнее с румянцем и растерянностью на лице.              — Кирито! — Возмущенно восклицает рубщик. А брюнет лишь заливисто смеется.                                   

***

                                  Дом у Асуны был в нежно-розовых тонах с мебелью из молочного дуба. В прихожей была приступочка, чтобы не топтаться чистыми носками по грязному полу, где стоит обувь. Сама прихожая представляла собой широкое пространство с множеством разных дверей. Возле стены справа после приступочки немного подальше стояла небольшая подставка для самой разной обуви (девушки, что с них взять?). Еще дальше, справа располагалась дверь в ванную с туалетом, выполненную в спокойных зеленых и белых тонах. Прямо от прихожей находится дверь в раздевалку, куда гости и сама Юки вешают верхнюю одежду, которую носят по сезону. А напротив двери в ванную, слева от прихожей располагается дверь в гардеробную, где висит одежда и стоит обувь тех сезонов, которые еще не наступили. От широкой прихожей в гостиную/кухню идет недлинный коридор, у которого слева аккуратная, лакированная, резная лестница на второй этаж. Вдоль коридора висели яркие фотографии, картины и рукоделия Асуны. Гостиная/кухня представляла собой огромное пространство, разделенное только тонкой чертой, отделяющей крупную кремовую плитку кухни от паркета гостиной и коридора. Обои везде были нежно-розовыми со слабыми разводами в виде других оттенков и лишь создавали теплую атмосферу, не привлекая к себе излишнего внимания.       На кухне стоял овальный, тяжелый, раскладной, дубовый стол с закругленными краями, который мужчинам пришлось перетащить в центр гостиной с длинным, кремовым, бархатным диваном у окна так, чтобы сидящие на диване были еще и за столом. Диван был очень длинным с загнутым одним сиденьем с закругленным концом, куда могло поместиться еще два человека — один на повернутое на девяносто градусов место, которое прижималось к другой стене, а второй — на «место сгиба». Возле согнутого края дивана стояла роскошная пышная елка, щедро украшенная разноцветными шариками, игрушками, мишурой и гирляндами.       После переноса обеденного стола молодые люди быстренько потаскали стулья с кухни и расставили столько, чтобы хватило всем. Девушки и женщины накрыли на стол поглаженную скатерть и расставили приборы и посуду, а потом и салаты, и закуски.       В канун Нового года Юки красиво украсила коридоры зелено-красными венками из остролиста, подвесила под потолком на изящные люстры с хрусталем бумажные снежинки, которые сделала Конно. Пушистыми блестящими гирляндами мишуры были украшены бра под стать люстрам в коридоре.       Люди внутри активно веселились и их переливчатые голоса, звенящие звонкими колокольчиками, эхом отзывались в голове зеленоглазого. Сейчас он сидел на крыльце, держа в руках внушительных размеров кружку с горячим шоколадом из которого шла дымка горячего пара и с легкой улыбкой на устах наблюдал за падающим узорчатым снегом. Ветра, на удивление, не были столь сильны и еле осязаемы, как-то робко и кротко развивая все окружающее. Вокруг полумрак ночи, который разбавлялся светом из окон дома кареглазой рапиристки и уютная и домашняя атмосфера.       Юджио точно не помнит, когда именно эта простая случайность превратилась в его традицию на рождество. Он просто любил выходить на крыльцо из шумного празднества, когда убеждался, что его исчезновения не почувствуют. И, по большей части ему нравилось это, потому что именно в эти мгновения, именно в эти секунду и именно в эти минуты мог достать ту заветную баночку и медленно открыв крышку, смотреть на завораживающий и впечатляющий, потрясающий и великолепный танец утонченных насекомых с узорчатыми крыльями, танцующие изящнейший вальс.              — Юджио? – Послышался сзади отклик и парень, вздрогнув, обернулся назад, растерянно смотря на мечника перед собой.              — Кирито?.. – Прошептал светловолосый. Агатовый взгляд мечника ушел наверх, за спину синеглазого и тогда брюнет довольно хмыкнул.              — Значит, ты до сих пор наблюдаешь их танец? — Парень садится рядом с ним.              — Ну… Да. Они стали частью моей рождественской традиции. — Стушевался голубоглазый.              — Рождественская традиция?              — Ну… Да. То есть, во время празднества, я выхожу на крыльцо и наблюдаю за синими бабочками. — Протараторил-пролепетал русоволосый, смотря на носки своих зимних сапог.              — Хех, какое совпадение. Я ведь тоже так недавно начал делать.              — Ась? Ты тоже?.. — Растерянно прошелестел юноша, аккуратно поднимаясь с места и бережно ловя бабочек в баночку, чтобы не повредить их крылья и не ранить.              — Да. Выхожу в середине праздника на крыльцо и достаю твою статуэтку, любуюсь. Серьезно, Юджио, я даже и представить не мог, что ты умеешь делать настолько потрясающие фигурки. Так еще и из цветного льда. Сколько ты сил, терпения и времени потратил? – Восторженно говорил мечник, попутно доставая статуэтку. Ею была фигура Черного мечника с двумя мечами в руках. Светловолосый мучительно выдохнул, стоило вспомнить те минуты страданий и нервных срывов, когда он в очередной раз крошил лед и вновь, и вновь начинал все сначала.              — Достаточно, чтобы точно понять — больше такого опыта делать не буду. — На это высказывание брюнет хмыкнул.              — Мудрое решение. Мне соседи по рассказывали про твои нервные срывы. Серьезно, в следующий раз не стоит так заморачиваться над подарком для меня. А в лучшем случаи вообще не дари его, если он так пагубно на тебе отражается.              — Ладно, ладно. — Поднял руки бывший рубщик, сев на свое место рядом с мечником и отложив баночку рядом по правую сторону. Спустя пару минут молчания, парень заметил, что на руках мечника не было перчаток или варежек и сейчас они активно окоченели на морозе. Немного поколебавшись, светловолосый все же аккуратно дотронулся до рук непонимающе мечника и принялся растирать их. Спустя минуту брюнет хмыкнул.              — То бишь, когда я просто обнимаю тебя, то стоит краснеть и стыдиться этого, а стоит сделать тебе столь двусмысленный жест и на тебе и тени нет тех очаровательных румянца и растерянности. Что за неудача. – Притворно горестно вздохнул мечник. Бывший рубщик вздрогнул, налившись алой краской и возмущенно выкрикнул, как в тот день.              — Кирито! – На что получил заливистый смех. Да, кое-что все же никогда не меняется в людях. И спустя минуту смеха, брюнет успокоился и посмотрел на друга, который просто пялился на баночку с бабочками, не смотря и не поворачиваясь в его сторону. Усмехнувшись, мечник развернул к себе светловолосого и обхватив чудовищно-холодными ладонями хрустально-мраморные щеки друга, наклонился к нему, прикоснувшись к персиково-бархатным губам с легким привкусом свежевыпеченного хлеба, горячего какао и легкой сласти. Светловолосый вздрогнул, покрылся мурашками, задрожал и вновь покрылся красной краской, потому что против воли кровь прилила к щекам. В животе стали с ума сходить… бабочки? Он точно не знает, но это единственное объяснение тому, почему все внутри него скрутилось, а после трепетно рассыпалось по всему телу. Потому что приятно безумно и до безобразия счастье накатывает. И мечник забывает о ранее пробирающим до костей холоде, как и забывает о том, что их вполне могут спохватиться и найти сейчас, в такой момент. Потому что сейчас обоим совершенно не до этого.       Рубщику кажется, что его сердце заболело пироманией и готово в любой момент вырваться из душной, грудной клетки на свободу, но вместо этого лишь подпрыгивает до немыслимых высот и застревает где-то в горле, уже там дрожа с невероятной скоростью. По всем струнам нервов пробежал ток, до самых закоулистых уголков сознания, не пропуская ни миллиметр. И кажется, что горит тело изнутри, потому что ощущения сродни странному купанию в обжигающе-горячей ванне. Словно горит он в костре огненном – и плавится в самой его глубине, тлеет углями черными, обугленными и взрывается фейерверками его мир, окрашиваясь в кой-то веки новыми теплыми и холодными красками, принося разнообразие. И он крепко хватается за чужие предплечья, прижимается ближе и отчаяние отчетливо сквозит в его движениях, от чего объятия мечника становятся крепче.       Хрупкие, хлипкие и скользкие руки полудневной-полуночной, ленивой и унылой, фальшиво-притворной дремы хватаются пальчиками за эту реальность и выводят на двойную параллель и в душе суматоха полная. В нем полный диссонанс и хаос в голове. Рассудок его в смятении и не знает, что делать дальше. Потому что от чего-то, от ощущения невероятно сильных рук на спине и талии вызывают ощущение безопасности и с тем собственного малодушия. И эта противоречивость эмоций приводит в большую растерянность, чем чужой кашель около входа в дом кареглазой рапиристки. Рубщик краснеет пуще всякого рака, а мечник с доброй усмешкой смотрит на друзей.              — И надо же вам такой момент испортить. — Вновь притворно расстраивается брюнет, а светловолосый отчаянно прячет свое кораллово-алое лицо на чужой груди под всеобщий, заливистый, дружеский смех.