do you see me love

Антон матери Арсения не нравится. Довольно сложно как бы невзначай и не делая из этого напряжённо переполненное важностью событие познакомить своего никто-не-знает-но-парня с семьёй, но Арсению удаётся с блеском, даже учитывая, что концерта в Омске у них пока нет. Дима отца покоряет почти сразу — и обезоруживающей манерой держаться, и своим чувством юмора, и привычным уже мягким стёбом над Арсением, и даже тем, как он выглядит — уютный, домашний Димка, словно где-то ты его когда-то встречал. Отец сам был таким, только резче и громче, и устоять не может; через сорок минут они уже курят вдвоём на балконе, а Серёга стоит с ними с огромной кружкой кофе и в старой куртке Арсения. Антон курить не идёт, топчется бесполезно в гостиной, уставился в телефон, свободной рукой покачивая за спинку стул — наверное, и сам этого не замечает; кажется слишком длинным, нелепым, неловким в этой комнате, заставленной мебелью и увешанной картинами и сувенирами, Арсений редко видит его таким, не знающим, куда деть себя. Никогда почти. Антон не дурак, всё чувствует. — Арсений, иди-ка помоги, — зовёт его мать, Антон не улыбается даже, только чуть хмурится — кривой морщиной на лбу. Ну правда же, не дурак. Арсений идёт на кухню, что делать, понимает сразу, подходит к стойке и начинает раскладывать начинку для пирожков на аккуратными ровными кругами раскатанное тесто: жареные грибы с луком, рубленое мясо, рис с яйцом и зелёным луком, томлёное в собственном соку яблоко с лимонной цедрой и брусникой, мягкий рассыпчатый творог. — Вот эти открытые сделай, — указывает жестом Арсений, мать откликается, не отводя взгляда от первого противня: — Мм? Арсений поясняет коротко: — Антону нельзя рис. Она не отвечает ничего, — Арсений уверен, что уже упоминал этот факт две недели назад, когда они договаривались обо всём, обсуждали дату, стол, гостиницу, в которой лучше переночевать, — не пытается продолжить разговор, они оба не чувствуют в этом необходимости: как взрослые люди, опытным путём, спустя не один десяток ошибок и хождения по кругу они выяснили, что взаимная любовь яснее и крепче, если они видятся вот так вот, по три раза в год, разговаривают чуть чаще и не пытаются ни лезть друг другу в душу, ни пытаться эту самую душу объяснить. Они больше не ссорятся и не разочаровываются друг в друге, Арсений шуткой даже не задаёт вопроса, оправдал ли себя теперь — шоу на популярном канале, гастроли, полные залы, синяя галочка напротив имени в соцсетях, — его выбор, потому что — самому удивительно до сих пор — его, оказывается, больше не волнует ответ. С отцом — спустя годы это видно — оказалось проще. Они орали друг на друга, из-за вложенных в образование денег, из-за репутации семьи, из-за «запоздалых подростковых бунтов» и «диктаторских замашек», из-за переезда в Питер, но теперь — отец самостоятельный успешный человек, Арсений вроде как тоже, делить им нечего. Сигарету вместе могут выкурить, политику обсудить, посмеяться над очередной причудой матери или неспособностью Арсения разобраться в футбольных правилах. Вот, из-за этого отец Димку тоже полюбит. Да и Антона, нужно только дать им полчаса за одним столом. В отце Арсений совсем не сомневается, у него, хоть и сложный характер, широкая душа. А мать — ну, а что тут скажешь. У них у всех, что у самого Арсения, что у сестры, с матерью отношения как у очень квалифицированных дипломатов, цель которых — поддерживать самые мирные из возможных отношения. У них получается, хотя, например, Арсений знает, что мать не одобряла ни Алёну, ни развод с ней — ещё одно загадочное свойство взрослых людей, которое Арсений в свои годы ещё не постиг. Не из-за Кьяры даже, — имя она тоже не любит — а потому, что худой мир лучше доброй ссоры, а семья — это долг, а не развлечение. Арсений её знает, как она — знает его; в самом деле, он не суеверен, но связь матери и ребёнка для него отдаёт чем-то сверхъестественным. В смысле, они не то что в одной квартире или городе — в одной части света давно уже не живут, а она всё так же безошибочно находит самые уязвимые, самые обнажённые его места. Он всё так же знает, что любовь её — как те игры для смартфонов: ресурсов на то, чтобы выполнить все задания, никогда не хватит. Так уж это устроено, и Арсений с ветряными мельницами воевать не собирается. — Как ты только уговорил их приехать, — вполголоса произносит она, это не совсем вопрос, но Арсений всё равно отвечает: — Они сами захотели. Он слышит — чувствует, наверное, больше, — что Антон подходит ближе, встаёт в арке, ведущей из гостиной на кухню. Арсений может представить, как он опирается плечом о косяк, прячет ладони в рукава толстовки, смотрит на него, наклонив голову. Арсений может представить дальше — всего на мгновение, не теряя связи с реальностью, — как Антон делает два шага вперёд и останавливается, протягивает руку, кладёт её на поясницу Арсения, наклоняется, вытягивая шею, мягко фыркает, разглядывая недолепленные пирожки, пробует на вкус творог и морщится — слишком сладкий, на его вкус. Арсений облизывает пальцы, от яблочного сока рот наполняется слюной, оборачивается, ловит взгляд Антона и подмигивает ему. Антон сразу же отвечает улыбкой и чуть расслабляет плечи. Хлопает балконная дверь, гостиная наполняется голосами. — Я всё, — излишне громко говорит Арсений. — Можно я с друзьями до ужина поиграю? Улыбка Антона становится шире, он жмурится, качает головой, словно Арсений — снова — сказал что-то несусветное. Несусветно смешное. По голосу матери слышно, что она тоже улыбается: — Сладкое со стола не таскайте. И отца позови сходи. — Сладкое нельзя, Шаст, — суфлёрским шёпотом оповещает Антона Арсений, хватает за локоть, когда проходит мимо, и тянет за собой. Арсений знает, что пройдёт год, или два, или три, и Антон будет раскладывать начинку вместе с ним — или вместо него. Курить с отцом в его рыбацком ватнике. У матери всё равно будет настороженный взгляд — искоса, бегом, когда принимает ополоснутые тарелки, чтобы убрать их в посудомойку, или стоит у зеркала, поправляя причёску; когда думает, что никто на неё не смотрит. Потому что матери всегда так легко видят твои больные места.