Кофе до и сигарета после

Кофе был крепким, и Брок прикрыл глаза от удовольствия: легкий ветер колыхал занавеску, непривычно жаркое для мая солнце грело светлый пол — прекрасное утро выходной субботы. Впереди были два свободных дня, позади — длинная рабочая неделя, можно было не спеша насладиться жизнью. Во всех ее проявлениях. Уловив знакомое копошение в спальне, Брок хмыкнул, поднялся со своего места, ткнул на дисплее кофемашины “капучино” и выставил “три ложки сахара”. Барнс появился на кухне ровно через тридцать секунд: встрепанный, полусонный, с отпечатком подушки на небритой морде. У Брока внутри разлилось ставшее почти привычным тепло. Он знал каждую царапину на его металлической руке, каждый шрам и каждую родинку на удивительно светлой коже, помнил его запах и привычку тонко, жалобно скулить перед оргазмом, убирая бионическую хваталку от греха подальше, сминая кованое изголовье кровати, как пластилин. — Детка, — хрипло произнес Барнс и хлебнул кофе. Его взгляд мгновенно стал осмысленным, потом в нем появился знакомый масляный блеск, тонкая, будто углем нарисованная бровь поползла вверх, а сам Барнс плавно, будто в его теле не было ни единой кости, стек на пол у стула Брока. — Доброе утро. — Да что ты? — Брок хотел, чтобы это прозвучало скептически, а вышло по сути разрешением на все, что бы там Барнс ни задумал. Барнс по-кошачьи облизал губы и провел горячими ладонями от колен Брока к паху. Тонкая ткань пижамных штанов, казалось, вот-вот должна была вспыхнуть от этого прикосновения. Брок шире расставил ноги и, допив кофе, дальше отставил чашку — от греха. — Ага, — отозвался Барнс, целуя около пупка, — и я собираюсь сделать его охуенным. Он мог. Если в чем Брок и успел убедиться за последний год, так это в том, что Барнс за любой кипиш, кроме голодовки, а уж когда дело переходило в горизонтальную плоскость, то тут он давал сто очков форы кому угодно. Когда-то Броку было с чем сравнивать, но сейчас не хотелось. Не тогда, когда прихотливо очерченные, чуть капризно изогнутые губы Баки скользнули ниже, к моментально напрягшемуся члену, аккуратно высвобожденному из штанов. — Мой красавчик, — Брок знал, что Баки обращается не к нему, и ухмыльнулся. — Иди к Баки, Баки знает, что с тобой делать. Знакомый влажный жар обхватил головку, и Брок, не сдержав стона, опустил ладонь Баки на затылок, пропустил между пальцами гладкие тяжелые пряди его волос, тщетно пытаясь не шуметь. — Давай, детка, — глядя снизу вверх, попросил Баки, — покажи мне, как сильно ты хочешь. Брок сжал пальцы в кулак, крепко схватив любовника за волосы, ровно так, как тот любил, и нетерпеливо толкнулся снизу вверх, пока не поддаваясь желанию встать и натянуть этот сладко-развратный рот как следует, до сорванного от крика горла — шуметь было чревато последствиями. Баки просунул обе ладони ему под задницу и насадился ртом до самых яиц, лизнул их, уже гудящие от напряжения, от гуляющей в крови эйфории, от предвкушения удовольствия. — Ч-черт, — простонал Брок, все-таки поднимаясь на ноги и спуская мешающие штаны к коленям, — сладкий… Еще так… Я… Барнс совершенно по-блядски взглянул на него снизу вверх. Вот такой: с растянутыми вокруг члена губами, с поволокой во взгляде, со стояком, — он был любимым утренним впечатлением Брока. Впечатлением, которое никогда не приедалось. Волосы скользили между пальцев, как водные струи, мир вокруг обретал гармонию и четкость: привкус кофе на губах, яркий солнечный свет и танцующие в нем пылинки, знакомое острое удовольствие, пролившееся хриплым криком, глубокий, жадный поцелуй, разбавляющий кофейную горечь сладостью их близости, прижавшееся со спины горячее тело привлеченного творящимся развратом Роджерса, — как идеальный звучный аккорд перед абсолютной тишиной сытого блаженства. Горький дым согрел легкие, почти ностальгически приятный аромат наполнил кухню, кофемашина плевалась очередной порцией утренней бодрости, а Стив целовал Баки в ярком луче, мягко, но жадно лаская его, податливо гнущегося в руках, ослепленного их общим счастьем на троих, радостью позднего утра, знакомой смесью ароматов, вкусов, ощущений… чувств. Утонувшего в их глубокой привязанности друг к другу, в отвоеванном у остального мира крошечном раю, заканчивающимся за стенами небольшого дома. Кофе до и сигарета после — всего лишь старый анекдот, несмешной именно потому, что оказался слишком правдивым. Теряющий всю остроту, потому что между “до” и “после” затесалось то самое личное, сокровенное, важное, без которого и кофе — вода, прошедшая через кофейную пыль, и сигарета — лишь бумага, набитая нарезанными табачными листьями. Удовольствиями все это делает трудное для них троих слово на букву “л”, которое они вот-вот окажутся готовыми произнести. Может, как раз после следующего “до” и перед будущим “после”. Всегда.