I'm Wasted

      Кирилл тянет худые дрожащие пальцы к темному силуэту, который расплывается перед глазами пьяной дымкой. Тянется, касаясь холодной тягучей темноты самыми кончиками пальцев, отдергиваясь и падая на пол. Кирилл не чувствует стекающие по подбородку слезы, не чувствует, как пульсирующая боль заполняет все предплечье и локоть; он чувствует одиночество и ничтожность, растекающиеся по телу неприятным вязким теплом, начиная с гребанных кончиков пальцев и доставая до самого сердца, обволакивая его и сдавливая, замедляя редкие удары.       Кирилл, ты снова потерялся в собственных воспоминаниях, которые даже не воспоминания. Мечты, вбитые мозг кривыми твердыми гвоздями и припорошенные чем-то белым; может быть снегом? Да, снегом, который не тает. Снегом, который Кирилл аккуратно собирает на столе своей давно заблокированной кредиткой. Снегом, оседающим на ноздрях, перемешанным с густой темной жидкостью, оседающей на губах неприятным металлическим привкусом.       Все как в бреду (как обычно), Кирилл, почему это так на тебя действует? Кажется, когда последний раз ты был в комнате не один, ты смеялся. Смеялся? Плечи судорожно дрожали, а хриплый кашель царапал горло, просясь наружу. Это было похоже на смех. Острый, разрывающий горло смех. Рядом был Андрей с таким мутным стеклянным взглядом, словно он совсем и не рядом. Темные силуэты; темные грязные силуэты — Кирилл слышал, как он говорил с кем-то, с ними. Тихо шептал под нос, захлебываясь в словах, как в воде.       Когда Андрей ушел? Кирилл не помнил, когда последний раз захлопывалась входная дверь. Или помнил? Неприятный громкий стук, ядовитые слова незнакомого человека, которые как в дымке, и снег. Но это было так давно. Если у времени еще были какие-то рамки в стенах этой квартиры. Здесь оно скорее было похоже на тонкую шелковую ленту, которую каждый тянул как хотел — каждый? Кирилл тут один. Наверно? Андрея здесь нет. Здесь нет никого, кроме Кирилла и нарастающего чувства беспокойства с привкусом соленых слез.       Из-за чего все это, Кирилл? — голос мамы не спрашивает, а скорее журит. Задыхаясь в собственных беззвучных криках где-то на полу, Кирилл чувствует теплые руки, касающиеся его макушки. Бедный ребенок, которому не хватает внимания. Рома, Рома, Рома. Если взвесить твою грязную душонку на весах, только привязанность к нечеткому фантому этого человека и держит тебя на грани. Между раем и адом.       После которой дороги Кирилл стал воспринимать подобное как что-то реальное?       Воспоминания. Грязные нечестные воспоминания, где Рома знает о твоем бесполезном существовании. Кирилл сам выдумал их, выдумал, чтобы кутаться в них после каждой дороги, как в теплый плед холодной зимней ночью. Помнишь, как он улыбнулся тебе тогда, на своем концерте? Именно тебе, ведь больше никого не было. Они все, все люди вокруг, — ненастоящие, есть только ты и он. Нет, Кирилл, не помнишь. Этого не было. Кирилл придумал это на кухне, пока Андрей блевал в раковину, а он закуривал винстон, думая о лучшем. Придумал, чтобы спрятаться в этих мыслях от сквозняка, что дул из открытой форточки.       — Ан-андрей? — слишком яркий свет ванной комнаты слепит покрасневшие глаза. — Вот ты где, а я думал, ты ушел.       Андрей не двигается. Он похож на шарнирную коллекционную куклу, настолько детализированную… почти живую. Только шарниры слегка разболтаны, совсем не держит позы. Кирилл касается щекой холодной ванны, чувствуя, как слабость накрывает его огромной волной — он не может даже встать, ноги просто не слушаются; Кирилл просто их не чувствует. Все, что он сейчас чувствует — омерзительно-неприятный холод, медленно растекающийся по челюсти, и ничтожность, с каждым разом сокращая количество ударов сердца.       Кириллу кажется, что под кожей хрустят кости, когда он пытается залезть в ванную. Теплая вода стекает по его лицу, мочит одежду. К стоку она течет бледно-розовая, настолько бледная, что даже заметить сложно, а Кирилл видит. Видит засохшую красную дорожку от носа до подбородка, пара бардовых пятен засохло на горле белой футболки. Кирилл жмурится, он не хочет видеть ничего из этого.       Стук собственного сердца эхом раздается по всему телу. Все медленнее и медленнее. Кирилл чувствует себя ребенком; закрыв глаза, все вокруг оказывается во тьме, густой и неприятно теплой. Только подумай и здесь появится то, что захочешь. На лице сама появляется нервная неуместная улыбка; Кирилл чувствует в своей ладони чужую теплую ладонь — не Андрея, совсем нет. Касается губами шершавой от щетины щеки, делая предпоследние вдохи. Кирилл боится открыть глаза, боится лишиться прекрасной сказки, которая является лишь плодом его чертовых фантазий. Но все так по-настоящему, так сильно цепляет сердце, что из глаз снова начинают идти слезы.       — Ты… рядом, Ром, — шепчет, крепко сжимая пальцы с холодной рукой в замок. Последний неровный вдох, медленно текущая из крана вода усыпляет своим тихим шепотом.

В этой квартире уже несколько дней ничего не слышно. А у меня блядский потолок весь протек. И я вчера приходил — никакой, сука, реакции. Если мне никто не ответит, я пойду в полицию. Это, сука, что за приколы? Мне не весело каждый вечер выливать ведра с водой. Я слышал, что там еще и какие-то наркоманы живут, вот же, блять, повезло.