Silent night, holy night.

То была тихая звездная ночь, объятая тишиной и спокойствием, когда в поместье Паков собирались гости, чтобы отпраздновать вместе пришествие нового года. Огни окутывали своим мягким светом темный фасад дома, заставляя каждого входящего проникнуться духом наступающего праздника, отпустить мирские проблемы и отдаться скромному торжеству. В их просторном гостином зале собралась вся чета Пак, и все они были совершенно разными людьми, которых объединяло одно, — желание встретить предстоящий год в окружении любящих людей. И их празднество, как это обычно случается, сопровождалось теплыми лучами горящих свечей, тихой музыкой, подарками и яркими улыбками, которые не сходили с лиц гостей ещё всю последующую ночь. А в небольшой комнатушке, что находилась в противоположном крыле здания, куда не успел ступить еще праздник, где единственным отголоском волшебной ночи являлось осторожное пение склонившегося над маленькой колыбелькой мальчика, происходило настоящее чудо. Младенец спал, убаюканный мягкой тягучей, как самая темная ночь, колыбельной, что однажды и навсегда поселилась с тех пор в его маленьком сердце. Его крошечные ручки со стрижеными ноготками едва заметно зажимали указательный палец поющего, даруя необходимое им обоим спокойствие. «Дремлет все, лишь не спит в благоговенье святая чета», — приглушенный голос разносится по тёмной комнатке, погружая в плотную безмятежность все вокруг. Кажется, что даже за окном не осталось ни звука, словно кто-то боится потревожить их хрупкий покой. «Чудным Младенцем полны их сердца, радость в душе их горит», — мягкая улыбка расцветает на тоненьких детских губах, когда малыш аккуратно морщит носик. Место, куда не успел ступить подходящий праздник, наполнялось своим собственным волшебством, которое греет лучше свечей, ведь исходит из самой глубины души. Казалось, что хрупкую установившеюся гармонию не способен разрушить никто, однако всяким ошибкам есть место, и этот раз не стал исключением. — Юнги, Боже мой, я тебе говорила не слоняться по дому, — заохала вошедшая женщина, спугивая обволакивающую тишину, что упорхнула теперь раз и навсегда. — Уже время ужина, дорогой, ты читал молитву? — Да, мама, — произносит мальчик, высвобождая свой палец из маленькой ладошки младенца. — Я хотел побыть с Чимином в эту новогоднюю ночь, потому что он остался совсем один. — Милый, если госпожа Пак узнает, что ты был здесь, я даже думать не хочу, что за этим последует, — она обхватывает ладонями чуть пухлые щечки мальчика, обращая его взгляд на себя. — Возвращайся в хозяйственное крыло, хорошо? Твой отец приготовил замечательный ужин, поешь. — Да, мама, — грустно выдыхает Юнги, бросая последний взгляд на младенца, что лежал в колыбельной и умиротворенно спал, перед тем, как выйти за дверь.

***

Чимину пять лет

Звездное небо сегодня спрятано от двух очарованных праздником глаз, однако спокойствие, которое несет за собой волшебная ночь, в полной мере присутствовало. Оно расползалось по маленькой захламленной комнате, в которой единственным источником света являлась украденная со стола свеча. Привычная для ушей незатейливая мелодия дополняла эту умиротворенность, которую так любил с самого рождения Чимин. Для Юнги хозяйственный корпус ещё не был никогда таким приятным, уютным и успокаивающим. Ему привычны перекрикивания обслуги, ругань, которая никогда не предназначалась для детских ушей, однако сейчас, когда все до единого в дома объяты эфемерным чувством подходящего праздника, все казалось совершенно другим. Он словно попал в сказку, вход в которую искал большую часть жизни. — Юни-хён, ещё разок? — тихо шепчет младший мальчик, склонившись к его уху, будто кто-то может еще услышать, учитывая, что они совершенно одни здесь. Спрятаны от всего мира в тесной коморке, где нет даже лампы, пахнет мылом и немного яблочным шампунем от волос младшего. — Но я уже спел два раза, ребенок, — по-доброму улыбается Юнги, жмуря свои хитрые, однако счастливые глаза. — Я хочу ещё, пожалуйста, — крошечные пальчики обхватывают большую ладошку мальчика напротив, а его глаза наполняются самым искренним желанием, и Юнги не умеет ему сопротивляться. Никогда не умел. Он усаживает кроху себе на колени, укладывая его голову себе на плечо, чтобы он смог спокойно уснуть в случае чего, и размыкает губы, давая словам песни, как обычно, погрузить их в мир сладких грёз и истинного спокойствия. «Тихая ночь, дивная ночь», — закрывая глаза, поет он первые строчки такой знакомой им обоим колыбельной. Оранжевое пламя свечи легко колышется, создавая на пыльных стенах причудливые тени, которые волнуются, кажется, в такт осторожного вкрадчивого голоса, и это убаюкивает. За дверью слышны беспокойные шаги сбившейся с ног няни юного господина, только их собственный мир, в этот раз, никому не удается разрушить, и тихие переговоры в коридоре кажутся чем-то бесконечно далеким, их не касающемся. — Спи, Чимини, — шепчет Юнги, убирая мягкую челку со лба, и невесомо касается губами нежной кожи малыша.

***

Чимину четырнадцать лет

Звездная ночь в этот раз не кажется безупречной, каковой всегда являлась. Спокойствие развеялось так же, как и надежда на новогоднее чудо. Юнги уже двадцать два, а он, как глупый, все еще верил в волшебство, в свои исцеляющие, как говорил раньше Чимин, песни, в особую связь между ними, которая, как оказалось, для младшего не значила ровным счетом ничего. Юнги, кажется, впервые за столько лет сидит понуро за столом, который накрыт всевозможными явствами, и они не радуют нисколько. Для него новогодняя ночь — это другое. Это тишина, старая коморка в хозяйственном крыле без света, осторожные колыбельные, тихое сопение одного беспризорника и теплые ладошки вокруг шеи. Сейчас то, что он видит, чуждо для него. Его матушка же, напротив, совершенно расцвела, когда обнаружила сына на скромных посиделках обслуги дома семейства Пак. В то время, как другая половина, меньшая и более богатая, отмечала торжество сполна. Где-то там, в просторном украшенном гостином зале, что принимает в свои объятия гостей уже многие десятилетия, среди подарков и почтенных господ находился и Чимин, впервые встречая новый год без него. Без Юнги. — Юнги, родной, — мать положила руки ему на плечи, немного массируя их. — Ты чего такой поникший? Новый год наступает! Новый год и новые возможности. Она была веселее, чем обычно, улыбка озаряла ее пухлое лицо так ярко, что Мину, все же, становилось спокойнее. Однако это не то чувство, которое он привык делить с одним мальчишкой раз в году. «Это бывает лишь раз в году. Мы так замечательно проводили время, Мин», — вспоминает свои утренние слова парень. Резкий и колкий ответ, который последовал далее, вспоминать не хотелось совершенно. «Я вырос, Юнги. Пой свои идиотские песенки, пожалуйста, один, а меня родители ждут на торжестве, куда приедут все мои родственники». Парень тянется рукой к груди, сжимая кулаком ткань старой рубашки, потому что больно. Он никогда не думал о том, что его чувствами однажды настолько пренебрегут. В любом случае, он надеялся, что несмотря ни на что Чимин будет счастлив в эту ночь, что он будет смотреть на звездное небо, на пламя свечи и вспоминать. Вспоминать все новогодние ночи, что они провели вместе. — Юнги, как тебе работа в сапожной мастерской? — заводит тему для разговора старик Чон, которую, на самом деле, Мин бы не хотел развивать далее. — Слышал, ты делаешь успехи. Мой брат тобой доволен. — Спасибо. Я просто делаю свою работу, — сухо отзывается он, запихивая в себя первую ложку горячего. — Не скромничай, — смеется собеседник. — Матушка твоя рассказала мне, что недавно ты сделал пару сапог для юного господина. Это большая честь. — Я тоже так думаю, спасибо, — парень встает из-за стола, не желая больше находиться в некомфортной обстановке. Здесь все не так. — Мама, я нехорошо себя чувствую. Пойду к себе, думаю, что усну побыстрее. Женщина заохала, провожая свое чадо до двери и убеждаясь в том, что он точно дойдет самостоятельно. — Прочитай молитву перед сном, Юнги. Проходя мимо маленькой коморки, в которой, кажется, заключалась вся его жизнь, Юнги только обиженно отвернулся и ускорил шаг, желая добраться до своей комнаты, как можно быстрее. Если бы он тогда решил заглянуть за дверь, то совершенно точно бы обнаружил там глотающего слезы подростка, который в немой истерике напевал себе единственно верную песню под нос, пряча пламя свечи за картонной коробкой, чтобы никто никогда не увидел его слабости. Возможно, он даже не думал о том, что Юнги страдает так же, как и он.

***

Чимину семнадцать лет

Юнги с тоской смотрит на звездное небо, которое, будто на зло, сегодня особенно прекрасно в своем великолепии. Снег идет крупными хлопьями и, возможно, три года назад бы он сказал, что это определенно точно предновогоднее чудо. Нынче он в чудеса не верит и считает их развлечением для детей. Парень уже несколько лет не возвращается тридцать первого декабря домой, предпочитая работать над очередной парой сапог в мастерской своего мастера, который только рад, что работа не стоит даже в такой праздник, когда все нормальные люди спешат домой к своим семьям. Эта новогодняя ночь не стала исключением, Юнги, как и прежде, сидел за своим столом, психуя и пытаясь нормально укрепить тяжелое украшение на женский сапог, однако оно постоянно отваливалось, поэтому парень решил отвлечься и немного передохнуть. Он посмотрел на часы, которые оповестили его о том, что до наступления нового года остался всего один час, и грустно улыбнулся, пропуская в памяти, словно через сито, все прекрасные воспоминания о тринадцати ночах, которые ему удалось прочувствовать за свою недлинную жизнь. Его мама всегда говорила, что счастье быстротечно, и ты никогда не успеваешь насладиться им сполна, поэтому не стоит входить во вкус. — Что же, мама, прошу меня простить, — усмехается парень в пустоту. — Моё счастье давно закончилось, но я не перестаю о нем мечтать. Юнги сел у небольшого камина, вытягивая озябшие ноги вперед к огню, и отхлебнул свежезаваренный травяной чай. Вот так ему нравилось больше: наедине с собой, без шумных родственников, которые обязательно спрашивали о будущем, а также пытались нахвалить свою дочь, племянницу, троюродную сестру и дальше по списку, чтобы получить одобрение на знакомство. Только сердце Юнги уже билось для одного паршивца, что ни разу за три года не посмотрел на него. Даже если он сам пытался как-то сгладить образовавшиеся углы, попытаться поговорить нормально или хотя бы просто посмотреть на его повзрослевшее лицо, все, что делал младший — избегал его. Поэтому Юнги просто сдался. А что он может? Он сын домработницы, которому дальше хозяйственного крыла ходить нельзя. Отдаваясь воспоминаниям, Юнги, незаметно для себя, начинает напевать тихонько незатейливую мелодию, которая хранилась глубоко в его сердце; которая даже спустя столько лет продолжала греть его в сильные морозы; которая хранила и оберегала его чувства. Возможно, если когда-нибудь у него будут дети, то он будет петь им ее каждый день, как пел Чимину однажды. Парень почти засыпает, усмиренный плавным течением огня в камине и чуть слышным тиканьем часов, поэтому не сразу понимает, что в мастерской кто-то есть. — Я скучал по этой песне, — слышится за спиной. Ощущение сонливости испаряется, будто это не он сейчас порхал над границей реальности и грёз. Юнги даже думается, что это его фантазия решила сыграть с ним злую шутку от переполнявшего одиночества. Он поворачивается только тогда, когда ледяные руки легко касаются оголенного участка на шее. — Юни-хён, я… — парень запнулся, подбирая слова. — Я опоздал, правда? Чимин обходит стул и аккуратно присаживается на колени прямо перед старшим, смотря прямиком в его глаза, где явственно читалось недоверие вкупе со страхом. — Это правда я, хён, — слегка улыбается он, кладя миниатюрные ладошки на перепачканные клеем штаны Мина. — Много воды утекло с тех пор, правда? Я когда узнал, что ты с тех самых пор дома новый год не празднуешь… Он замолчал, опустив взгляд в пол, а Юнги снова растерялся, не зная, как ему помочь, и попытался встать со стула, однако ладошки, что покоились на его бедрах, заставили сесть обратно. — Нет, хён, я хочу, чтобы ты сначала выслушал меня, хорошо? А потом можешь уже уходить куда захочешь, насколько хочешь, — грустно усмехнулся Чимин. — Тогда, три года назад, я не ходил праздновать с родителями, я- — Но ты же сказал, что хочешь пойти с ними, а не остаться со мной, — перебивает Юнги и ничего не понимает. — Сказал… и жалею об этом. Я в тот раз заперся в нашей коморке и рыдал. Рыдал так много, ты просто не представляешь, а потом там же и уснул. Нянька меня обыскалась на следующий день, потому что я только к обеду проснулся. — Но почему? — Что почему? — спросил Чимин, тепло улыбаясь и вылавливая в темных глазах старшего то самое, от чего ему становится теплее, несмотря на замерзшие руки. — Почему ты предпочел одиночество моей компании? Я думал, что ты больше не хочешь меня видеть, не понимал, что я сделал не так, а ты оказывается… все это время? — Да, — смеется он. — Один со свечкой в коморке. Послушай, хён, я был незрелым и не понимал, что оттолкнув тебя, ничего не изменится. Знаешь, я был уверен, что мои идиотские чувства пройдут, если ты меня возненавидишь, перестанешь со мной общаться, однако ты продолжал искать встречи со мной. И от этого было так хорошо… и так больно от того, что я был не рядом. — Ты сейчас свои чувства идиотскими назвал? — ругается Юнги, щипая мальчишку за красную щеку. — Я тебя не такому учил, Мин. — Прости? — смеется Чимин, укладывая подбородок на острые коленки хёна, и смотрит на него снизу вверх так жалостно, что если бы Юнги не сидел, то точно бы упал. — Я бы хотел снова праздновать каждый новый год с тобой, верить в чудеса, слушать колыбельные и засыпать в твоих объятиях, если ты, конечно, хочешь все вернуть. — Почему сейчас? Почему не тогда? — Я понял, что мои чувства никуда не исчезнут только сегодня, когда пытался утащить у матушки свечу, — Чимин встал с пола, наблюдая теперь за старшим сверху вниз. — Примешь меня обратно? Потому что я так чертовски сильно в тебя влюблен, хён… и так долго. Юнги улыбается искренне, как улыбается только для Чимина, вытягивает руки вперед и хватает его за бедра, усаживая себе на колени, прижимая к груди крепче, как он всегда любил. — Ты стал тяжелым, — смеется он. — Хё-о-о-он, — плаксиво тянет юноша. — Ты испортил всю романтику, ну, как так можно? — Вот так? — Юнги чмокает его в розовую щеку и счастливо жмурится. — Романтика возвращена? Он видит, как по щекам Чимина расползается яркий румянец, что свидетельствует об удачной шалости. Младший смущенно кивает, устраивая голову на плече, как когда-то в детстве, мажет губами по нежной коже на шее, как никогда ещё не делал, и растворяется в успокаивающих объятиях. — Я думаю, что влюблен в тебя дольше, чем ты в меня, — шепчет Юнги и чмокает его за ушком, вызывая очередную волну смущения и плаксивое «хё-о-он, я еще не готов к такому». — Мне было так одиноко все это время. Господин Пак, вы должны мне три пропущенных ночи. Чимин снова хихикает, и это кажется Юнги самым прекрасным звуком во вселенной, потому что только для него. — Я отдам тебе каждую новогоднюю ночь в своей жизни, хорошо? — Договорились. Парни сидели в объятиях друг друга, вслушиваясь в стук сердец, звучащих в унисон, когда Чимин вдруг запел. Тихо-тихо, чтобы ненароком не спугнуть то самое, любимое ими обоими хрупкое спокойствие. И Юнги чувствует, как по его щекам катятся слёзы, потому что чудеса на самом деле существуют. Они могут содержаться в самых обычных и привычных нам вещах, окружать нас ежедневно, но быть только для нас. И если это не чудо, то что тогда? — Тихая ночь, дивная ночь! Дремлет все, лишь не спит в благоговенье святая Чета… Объятый всепоглощающим умиротворением, Юнги уснул, держа в своих руках Чимина, который являлся его миром. Его новогодним чудом. И Чимин уверен, что уже тогда, в его первое рождество, когда восьмилетний мальчик держал его за крошечную ручку, все уже было предрешено. И Юнги, на самом деле, являлся для него олицетворением волшебной ночи, в которую он начал жить.