Почти живые

      В первый раз после смерти увидев знакомую долговязую фигуру, Салли кинулся навстречу с занесённым кулаком. В идеале хотелось разбить лицо, сломать нос, но роста не хватало, и потому он с силой колотил в грудь и орал что-то матерное, пока его не перехватили и не прижали к себе с такой силой, что у живого затрещали бы рёбра. Он продолжал дёргаться и кричать, пока слова не превратились в бессвязный вой, а затем — в сухие рыдания.       Ларри молчал, и от этого становилось ещё хуже. Дёрнувшись ещё раз и поняв, что его так просто не отпустят, Салли затих. Заговорил он минут пять спустя — когда перестали душить слёзы.       — Что сказать… поздравляю, мы себя проебали.       Тихий смешок.       Первое, что он услышал от того, кто так неожиданно решил исчезнуть из его жизни. И, что гораздо хреновее, из своей собственной — тоже.       — Что с тобой случилось? Только не говори, что вслед за мной решил.       — Чести многовато. У меня веселее было. Со спецэффектами, я бы сказал. Ручаюсь, у половины района электричество отрубило, пока меня поджаривали.       На миг — только на миг — показалось, что Ларри вздрогнул, но его лицо оставалось бесстрастным.       — Так и будем тут стоять?       — А что, есть варианты?       Вместо ответа Ларри взял его за руку и повёл — Салли уже знал, куда.       В чёртов домик на дереве, где они оба умерли. Ларри — в прямом смысле. Сал — морально. Потому что тогда из его жизни выдрали здоровущий кусок, без которого держаться не было сил. Боль, пережитая тогда, вырвалась вопросом:       — Какого хрена ты вообще…       «… умер», — закончить сил не хватило.       — Я подумал: дальше ведь ничего не будет. В смысле, мы вот столько всего на кой-то чёрт узнали. И вместо того чтобы пытаться свалить и спастись от этого дерьма — влезли в него с головой, — Ларри откинулся назад, привалился спиной к стене — не потому, что реально мог, а потому, что тело привыкло к такой позе. Призраку не положены сигареты, но одна сама собой возникла в его руках.       Что это — память? О тех днях, когда они так же торчали здесь, наверху — неважно, хихикая ли над порножурналами или разгадывая тайны мироздания. Да, наверное, именно она.       — Я к тому, — он выпустил густое облако дыма, тут же растаявшее, ставшее частью монохромного мира, — что мы всё проебали в тот момент, когда решили узнать. Узнали… и что потом, Сал? Что бы мы сделали? Да нас бы так и так в дурке заперли до конца дней. А нормально жить, в колледж там поступать или вообще, прикинь, семьи заводить… Ты бы смог?       Салли выразительно постучал по пластиковому протезу. Звука не было.       — Бля, не смотри так, ты понял, о чём я.       — И ты решил, что сдохнуть — зашибись такой вариант?       Он повернулся: глаза, прежде тёмные, как раньше, мертвенно побелели.       — Я хотел забыть. Ну хоть на пару минут, чтоб на башку не давило. Когда только колоться начал, вроде помогало, а потом перестало. Кошмары начали сниться. Хотел, чтобы сработало, как раньше, вколол больше, чем надо… тебе написал, когда понял, что отключаюсь. Всё.       — Значит, ты не собирался?       — Этого я не говорил.       Когда воцарялось молчание, всё вокруг казалось невыносимым. И интерьер домика на дереве — почти такой же, как в реальности, но чёрно-белый, как фиговая декорация из старого фильма. И Ларри — такой родной, но всё ещё кажущийся… не таким. Спокойным. Далёким. Салли обнял себя руками и уставился в потолок:       — И чем ты тут занимаешься? Ну, вряд ли же гремишь цепями или в телевизионных помехах прячешься, как в старых ужастиках.       — В основном мы изображаем, что ещё живы. Делаем всякие повседневные дела, не по-настоящему, конечно… ну как я сейчас курю, — Ларри повёл рукой из стороны в сторону — сигарета расплылась, как нагретый пластилин, — Так-то мы можем сделать всё, что можем представить. Всё, что было. Или даже то, что могло бы быть — я сам не очень врубаюсь. Только тут часы стоят. А когда отрываешь календарный лист, там внизу то же самое число, у всех, правда, разное.       — День смерти?       — Ага. Прикинь, как весело тем, кто помер в день рождения — каждый день праздник.       Он засмеялся — достаточно искренне, чтобы по спине пробежал холодок.       — Вообще прикольно даже. Мы при жизни, по-моему, столько не разговаривали, как сейчас. Что с тобой, что с остальными.       Уже не в первый раз он говорил об «остальных». Назло страху, назло всему внутри, вопящему, что он не хочет слышать, не хочет знать, Салли стиснул зубы и так, не разжимая их, спросил:       — Остальными?       — Всеми, кто тут жил. Они не ушли, хотя должны были, наверное.       Если бы сердце ещё билось, оно пропустило бы несколько ударов, но сейчас боль проявилась иначе — в виде кровоточащей раны, цветком раскрывшейся в груди. Салли меланхолично потыкал края пальцем, запустил их внутрь, ощупывая грудную клетку. Про себя отметил — наверное, как раз из-за этого призраки выглядят так жутко. Увидел бы такого, да ещё полупрозрачного, в ореоле электрических искр — столько бы кирпичей отложил, что впору было бы выстроить из них кирпичный завод, чтобы продолжить производство.       — Мама, когда меня увидела, тоже хотела вломить — совсем как ты. Орала, что я придурок и нихрена её не люблю, раз до такого додумался.       — Заткнись.       — А Мэган так обрадовалась, когда познакомилась с Содой. Раньше у неё не было подружек.       — Хлебало завали! — кажется, из глаз тоже пошла кровь; со стороны он, наверное, смахивал на вскрытый труп, на который в насмешку нацепили маску-протез. — Что было бы дальше — я тебе, блин, скажу!       Истекая ненастоящей кровью — она бесшумно растворялась, стоило ей сорваться — Сал схватил Ларри за плечи, с силой развернул к себе, вглядываясь в лицо — непривычно спокойное и расслабленное. Этот ублюдок так не смотрел даже тогда, когда в жопу накуривался: уж лучше бы скривился или обматерил.       — Мы, ебать тебя в рот, торчали бы сейчас в городском парке и кормили уток хлебом с парой центов внутри — проверяли бы, сколько утка может сожрать, пока тонуть не начнёт. Или бухие пели бы под гитару так, что соседи припёрлись бы выяснять, какого хрена, с дробовиком и экзорцистом. Да хоть чешскую порнуху смотрели бы с ведром попкорна! Мы были бы живыми, вдупляешь — а мы два бесполезных трупа!       — Ты же сам понимаешь, что этого бы не было. Мы бы смотрели, как всё идёт по пизде. И как мы ничего не можем изменить. В стотысячный раз. Здесь… здесь нет времени, Сал. А заниматься тем же, чем при жизни, мы можем и сейчас.       Если бы ему сейчас въебали с разворота, стало бы легче. В душе всё выгорело. Не осталось даже сил кричать — вырывался лишь хриплый, сорванный шёпот:       — Ты решил, что я сильный. А я не смог. Даже сейчас сижу и ною, как будто от этого что-то изменится. А ведь нет. Всё, конечная остановочка. Мне ведь придётся смириться. Что ничего… ничего уже не будет.       Сал вздрогнул, когда Ларри запустил руку в его волосы и подался вперёд — так, чтобы коротко коснуться губами протеза.       — Хрен бы я при жизни решился.       Белое пластиковое «лицо» оставалось бесстрастным — но под протезом изуродованные губы невольно скривились в улыбке. Интересно, а можно ли избавиться от протеза, чтобы почувствовать прикосновение, или эта штука теперь пожизненно-посмертно — часть него?       — Подумай, как ты её снимаешь, — то ли Ларри мог слышать его мысли, то ли прочёл их по глазам, — сама исчезнет.       На миг он замешкался: одно дело — смотреть в искалеченные остатки того, что могло быть человеческим лицом, но превратилось в месиво из шрамов и швов, которое ни один пластический хирург не смог довести до хотя бы сносного состояния, и совсем другое — прикасаться. Целовать.       Всё легко стёрлось под напором: «Какая разница, хуже, чем сейчас, не будет».       Ларри даже на миг не усомнился и снова потянулся за поцелуем. В груди защемило, но не от тоски, как раньше, — от другого, более приятного чувства. Следом в голову пришла первая за всё время здесь весёлая мысль, и Салли нервно рассмеялся.       — Ты чего?       — Да я так, подумал: встречаться с призраком, если ты сам призрак — это некрофилия?       — Ты б ещё спросил «встречаться с друганом, если ваши родаки поженились — это инцест»?       Теперь в голос хохотали уже оба.       Оказывается, после смерти тоже можно смеяться?..       С трудом придав лицу серьёзное выражение, Ларри рывком поднялся и протянул руку:       — Хватит, Сал. Пойдём, поговоришь с ними. Они всё поняли. Простили тебя. Всё такое.       Он не уточнял, с кем — всё было ясно без слов.       Никогда Сал не чувствовал себя таким открытым — словно кожу содрали, и теперь любая мелочь могла ранить до весёлого кровавого фонтанчика. Уныло, когда пытаешься, изо всех сил пытаешься взять себя в руки, но разваливаешься на части, и никаким суперклеем не можешь склеиться воедино. Если то, что Ларри говорил, правда, нужно просто забыть — о суде, об ужасе в глазах людей, о тёмной крови, выливающейся толчками из одного, второго, третьего рассечённого горла, и сосредоточиться на других воспоминаниях. Тех, которыми он так дорожил. Сейчас он впервые понял, как это — когда слова не держатся внутри.       — Я не могу. Не… не сразу, окей? Останься тут. Со мной.       Ларри грустно усмехнулся:       — Замётано, чувак. Чего-чего, а времени у нас полно.       Впервые за всё пребывание здесь раздался тихий скрип половиц — звук из того, закрытого для них навсегда мира. Ларри снова сел рядом и сгрёб его в охапку, прижал к себе. Сал обхватил его шею руками, и по силе это скорее смахивало на борцовский захват, чем на нежные объятия. Что бы ни случилось, он всё никак не мог поверить, что это снова возможно, что смерть больше не стоит между ними непреодолимой стеной. И что кожа Ларри, усыпанная родинками, может быть вовсе даже не ледяной и липкой, как у приличного мертвеца, а тёплой — гораздо теплее клубящегося тумана.       Издалека — из другого мира, доносились плохо сыгранные гитарные аккорды.       Эш?       Да, кажется, она зовёт их.       Сал зажмурился, прижимаясь крепче к плечу Ларри — настоящему, материальному. Почти живому. По-настоящему чувствовал, как касаются его волос, успокаивающе гладят, впервые за долгое время видя не обезумевшего убийцу, а кого-то близкого и родного, до одури уставшего и потому нуждающегося в утешении.       Он переступит порог апартаментов и взглянет в глаза тех, кого убил. И, конечно, придёт на зов Эш.       Потом. Не сейчас.