Вороны

      Он влюбился. В того, чьё присутствие раньше, казалось бы, не перенёс бы даже жалких пяти минут. Потому что странный, смотрит сквозь, в самую душу, натягивает капюшон успевшей стать ненавистной толстовки чуть ли не до подбородка, курит одну за одной и, сука, молчит. Постоянно. Спросишь — всё равно промолчит, не ответит, только посмотрит опять. А там, в ебучем взгляде тёмных, почти иссиня-чёрных глаз, ответ на вопрос интересующий. И то поверхностный. Джин, право слово, в первый раз подумал, что линзы. Сглупил, спросив напрямую, потому что в ответ — только насмешка на бледных тонких губах и совет Хосока, который не лезть предупреждает. А потом, в конце вечера, когда старший уже домой собирается, всё тот же Чон, всё то же предупреждение — не влюбляться. И не потому, что Мин — глыба ледяная, на чувства не способная, а потому, что не успел. Сердце беловолосого уже давно принадлежит другому. Тому, кого тогда рядом с ними даже не было. Тому, кого СокДжин так никогда и не увидел. Но поздно.       Потому что Ким СокДжин уже окончательно, бесповоротно и по уши.       Их первый раз всё в той же маленькой, обшарпанной, но уютной квартире Хосока, в которой ни хрена не видно из-за дыма. И не понятно, какого. То ли Чон отчаянно пытался научиться готовить, то ли Юнги настолько нервничал, что скурил две пачки, а проветривать лень. Да и зачем, если всё равно лучше не станет, потому что Мин курит, как не в себя, глаза закатывая на очередные замечания по поводу этого от СокДжина и хмурый взгляд пронзительных глаз — Хосока. Его не ебёт ровным счётом ничего. Это он ебёт. Податливого, обкуренного какой-то смутной травкой, подсунутой Чоном, старшего, который ни тело своё не контролирует, ни язык, который, словно почувствовав всю свободу, данную ему, поёт Мину баллады о любви, пока разум отключён у обоих. Юнги внимания не обращает. Только хрипит иногда на особо глубоких толчках, в то время, как старший голос сорвал, потому что, чёрт возьми, хотел, жаждал. Около полугода, что знакомы, представлял, во снах видел, как пятнадцатилетняя девчонка. Но не стыдно нисколько, потому что получил-таки, что хотел. И плевать вообще-то, что оба на утро не вспомнят, что Юнги всё равно к своему парню, ребёнку даже, уйдёт. Потому что Киму можно. Он, блять, омега. И тело своё под травкой, тем более в период течки контролировать не может. Да и не хочет в принципе. Его устраивает всё, его сердце кульбиты делает, удары пропускает, в нормальный, привычный ритм прийти не может. Потому что идиот. Позволил себе влюбиться, верил во что-то, хоть и предупреждали. Сам виноват, сам себя подвёл, и обвинять кого-то глупо, бессмысленно. Никто за это вместо него ответственности нести не будет. Ни Хосок, который ушёл, желая вообще об этом не знать, ни уж тем более Юнги, который кончает быстро. С чужим именем на губах. Только он, Ким СокДжин, самый тупой человек на свете, который тоже кончает на простыни, а потом проваливается в тягучий сон, потому что алкоголь, травка и секс сделали своё дело. Уничтожили стену, которую старший строил долго и упорно, кладя на себя и свои чувства огромный хуй.       Они встречались ещё несколько раз. Он перестал считать, в который раз Мин приходит к нему по ночам, чтобы снять напряжение, после десятого, потому что почему-то решил, что всегда так будет. Всё равно вернётся, даже если уходит каждый раз по утрам. Всё равно втрахивать будет в мягкую постель, за волосы тянуть, заставлять голос срывать… и всё равно представлять другого. Джину даже не больно уже было. Свыкся. Но Пак Чимина ему жалко было всей его открытой душой, хоть и не видел ни разу. Парень не виноват, что сердце Юнги ему принадлежит. Ровно и в том, что три личности в себе носит. Только одна из которых Мин Юнги знает, потому что она с ним знакомилась. Она в него влюбилась и влюбила в себя Его. Того, который душу за этого ребёнка продать готов, потому что Чимин — это что-то светлое, никак не заслуживающее того, что на него свалилось. И Джин, честно, полюбил того, о ком знал лишь по рассказам. Но поделать ничего с собой не мог. Всё равно каждый раз ноги раздвигал, всё равно после очередного секса плакал в душе и надеялся, что Юнги останется. А Мин смотрел. Молчал и смотрел прямо в душу, не мигал, а потом всегда ухмылялся горько, будто знает всё, что старший себе надумал, на что надеется, и… уходил, что очевидно вполне, но на сердце всё равно новые полосы, словно кнутом, оставляя. Спустя год таких вот «отношений» Джин насчитал более тридцати этих полос. И сердце уже даже заживать не хотело, и Ким своему отражению в зеркале усмехался. Уже не надеялся, не провожал даже, кофе/чай не предлагал, подставлялся везде, где младший только хотел. Но больно было всё так же, как и в первый раз. СокДжин — омега. Он любимым быть хотел, семью хотел, а вместо этого… А вместо этого у него Мин Юнги, влюблённый в Чимина, у которого диссоциативное расстройство идентичности*       Юнги не объявлялся уже месяц, когда СокДжин начал переживать. С одной стороны, он счастлив был, потому что отсутствие младшего означало только прекрасное самочувствие Пака, а с другой… а с другой его внутренняя омега истерить начинала, потому что Мин Юнги только Джину принадлежать должен. И около недели ещё терзаниями мучился, потому что просто заявиться домой к младшему не то, что неприлично… просто старший и сам понимает, как это глупо выглядеть будет. А в глазах Юнги он и так довольно низко опустился из-за своей «влюблённости». Вообще, Джин и сам не знал, как назвать те чувства, что испытывал он. Просто хотелось, чтобы был рядом. Не обязательно, чтобы чувствовать его в себе, младший и так в нём прочно засел, просто чувствовать его тепло рядом. Просыпаться возможно вместе…       Но всегда есть своё «но». И у СокДжина оно тоже было. Имя ему Пак Чимин. Джину не хотелось делать Чимину хуже, не хотелось отношения их рушить, которые и так на грани. И, наверное, Ким настолько отчаялся, потому что был рад даже тому, что помог когда-то Мину выжить. И Чимин никогда не узнает, каким способом. Уж точно не от Джина.       Но в квартиру всё-таки пришёл. Собрался-таки с мыслями, когда уже неделю спать не мог, и прямо в домашней одежде, только куртку и ботинки надел, потому что февраль на улице, пошёл по адресу, который когда-то случайно выпытал у Хосока. Сам не знал, что говорить будет, как себя вести, как в глаза им двоим смотреть будет… он, в принципе, зачем идёт даже не знал. Удостовериться, что с Юнги всё в порядке? Вряд ли. Попробовать вернуть обратно? Не получится, да и не хочется уже. Высказать Мину всё, что думает о нём? А смысл? Он шёл, чтобы удостовериться, что Чимин не умер, или его не забрали в психбольницу.       Потому что Мин Юнги жить не может без Пак Чимина.       Квартира была открыта, что было пиздецки странно, потому что на сколько знал СокДжин, у одной из личностей Пака была мания на закрытые помещения. Ким страшно заволновался, руки начало мелко потряхивать, но тем не менее он вошёл внутрь… Вошёл и застыл на пороге.       Потому что стоны у Пак Чимина просто охуенные.       Потому что Мин Юнги счастлив.       Ноги подкосились, но он не мог позволить себе здесь. Только не там, где у них всё прекрасно. И только он вышел в подъезд, тихо прикрыв дверь, контролировать своё тело он больше не мог, падая безвольной куклой на грязный пол в подъезде. Слёзы, которые он так отчаянно сдерживал в себе уже очень долго, прорвали его внутреннюю дамбу. Сдерживать их было невозможно. Истерика нарастала. Но прятать эмоции глубоко в себе он уже научился. Поэтому в последний раз взглянул на дверь, за которой разрушилась его надежда на прекрасное, и вышел из подъезда. Всё честно, мы друг другу не обязаны. Но я чувствую себя разбитым и грязным.       Квартира осточертела. Все вещи казались такими… ненужным? Джин даже не задумывался, когда собирал то, что ему необходимо на первое время и заказывал билет на поезд. Плевал на квартиру, на то, что работа здесь, потому что… он чувствовал себя такой же вещью. Ненужной в этом городе. Но он твёрдо решил, что всё будет в порядке. Через время, но обязательно станет лучше.       Потому что он Ким СокДжин.       Омега тридцати лет.       Он справится.       Малышу Тэхёну уже год. Тот, ради кого СокДжин когда-то встал на ноги, живёт на этом свете уже целый год и радует своих родителей. Радует Джина, который когда-то мечтал о семье, любви, простом омежьем счастье, сам того не ведая. Он ведь ребёнок ещё, не знает того, как порой несправедлив и жесток Всевышний. Не знает ещё, что ему придётся испытать на себе, потому что альфу с омежьей внешностью не любили никогда. Но это всё потом, не сейчас, когда СокДжин сидит над детской кроваткой, на часах два часа ночи, а идти в комнату старшему совсем не хочется.       Потому что там НамДжун. НамДжун, который любит его безмерно, но не получает взаимности. Который всё ради него готов сделать, а взамен только какие-то жалкие попытки отдачи. Но который никогда его в этом не винит. Потому что хороший до глубины души, идеальный для СокДжина…       Потому что Джин идеален для него.

Я нашёл любовь, но потерял в неё веру.