Кот-абьюзер, раз и навсегда

Кошачий пиздюк даже не пищал, не то чтобы мяукать там, он просто лежал в слишком большой для него коробке и смирно втуплял в пространство. Смирно, молча, в обувной коробке. В подъезде. Да сука! Слава не остановился. Слава изнутри стянул себе ебало и кишки, волевым усилием, всей своей сознательностью скудной — Слава не остановился возле молчащего кошачьего комка: грязно-серого, мелкого, ну что за мразь — вот так, в подъезд, но Слава не остановился. У него дома кот, и у всех друзей-знакомых-вместе бухали-лайк на фотку: или кот, или аллергия, или сразу нахуй, Слава, иди, доктор Дулиттл выискался, короче, Слава домой зашёл. Даже разулся, даже куртку успел снять — вот какой Слава теперь взрослый и ответственный. Вот какой… Обратно на первый этаж Слава спустился по лестнице, не дожидаясь лифта. В тапочках и футболке. Кот-в-зачатке этот, мелкий кошачий пиздюк отреагировал на Славу очень… никак. Он по-прежнему не издавал ни звука, пялился ровно на стенку коробки и, когда Слава осторожно погладил его указательным пальцем по серой грязной башке, только едва заметно дрогнул ушами. Выбора-то ведь на самом деле не было. Ну дошёл ты аж до квартиры, ну разулся, ну стянул куртку даже — и че, Слав, сильно помогло? Слава, конечно, котёнка домой притащил. Конечно он нашёл в холодильнике детское пюре из индейки (не спрашивайте, гости часто приходят со своим стаффом), закрыл охуевшего Филю в ванной, конечно, он присел на телефон. Конечно, друзья-знакомые-вместе бухали-а-ещё-лайк-фотке с разной степенью прямоты послали и Славу, и странного (немого и пришибленного) кошачьего пиздюка. Нет, были ещё всякие приюты-передержки, Слава знал как минимум парочку реально хороших мест, где людям не насрать на усатых-полосатых, но. Но это все было не то и не так, привязчивое и душное внутри уже не позволит отпустить, с глаз долой — из сердца вон, нифига, Слава себя знает. По крайней мере, он съел ложку всратого индюшачьего пюре. Пиздюк, не Слава, Слава ебнул пивка и стал думать. На мыслительном горизонте с самого начала маячил один вариант, но вариант этот был до того скользким (призрачным и прозрачным, ненадежным, такое чувство, что постоянно убегающим от Славы, от Славы сваливающим), что Славе пришлось ещё выпить. «Вот ты даришь девочке щенка, — на глубокомысленных щах затирал недавно Ванька, — или котёнка — и все, понимаешь? Она сразу видит, что ты пиздец как серьезно настроен, это же почти, ну, ребёнка вместе воспитывать или кредит выплачивать… Беспроигрышный вариант, отвечаю!» Беспроигрышный. Девочке. Ага. Слава так и думал. Слава так и думал, что у Мирона глаза сделаются по три рубля (или по монетке в две европейские деньги, точнее) и что Мирон — в отличие от гипотетической девочки — от кошачьего всратыша у Славы под курткой в оргазменный восторг нифига не придёт. Но план был планом, а вариант — вариантом, а Мирон пусть и не девочкой, но Слава просыпался в его уебищно-концептуальной спальне (концепт «потолок, стены, пол и кровать», трусы некуда закинуть, чтобы глаза не мозолили поутру) уже чаще, чем у себя на хате. А ещё Мирон смеялся его шуткам (пока — в среднем над каждой седьмой, но Слава активно работал над жидовским чувством юмора), а ещё Мирон не застремался один раз засунуть ему в задницу язык (он бы и не один раз, это Слава больше стремался всей такой раскованно-продвинутой хуйни), а ещё Мирон его ждал. Сегодня — точно ждал, и он шагнул назад и в сторону чуть-чуть только, когда Слава ему сказал: — Погоди, бля, тут у меня… Мирон шагнул назад и в сторону, и ещё он немножко смешно скрестил на груди руки, и сделал бровями дурацкое и совсем не смешное «чтоо?», и спросил: — А ты не попутал ничего, часом, Слав? — и он весь был такой искренне возмущённый, что Слава глупо хихикнул где-то глубоко в животе, и даже если их со всратышем сейчас выпнут из императорского жилища, все равно это того стоило, ну. Слава ничего не попутал. — Подержи, я разденусь, — сказал Слава и протянул котёнка Мирону. — Если я его на пол посажу, он от резкой перемены обстановки обделается на итальянский паркет девятнадцатого века или че тут у тебя… — Не итальянский, — буркнул Мирон, но подставил обе ладони, сложенные ковшиком. Слава богу, такую перемену обстановки кошачий организм выдержал. Слава смутно догадывался, что у Мирона Яновича были другие планы на этот вечер. Может быть, даже самого неприличного характера и со Славиным деятельным участием, но прелесть жизни частично заключалась в непредсказуемости. Кота следовало вымыть. Уж неясно, где за столь непродолжительный период все той же непредсказуемой жизни он умудрился испачкаться, но у всех свои тайны. — Почему ты не помыл его у себя? — Мирон скрепя сердце пожертвовал белое икеевское полотенце, в которое мокрого всратыша можно было завернуть раза четыре, и пока Слава осторожно промакивал хвост, чуть потолще крысиного, Мирон стоял над душой тревожной тенью отца Гамлета. — Потому что на районе с горячей водой какая-то хуйня опять творится, — вежливо пояснил Слава, — а теперь иди сядь куда-нибудь, сейчас будем воспроизводить сцену «Мадонна с младенцем Иисусом на коленях», холст, слезы верующих, статья два-восемь-два. Мирон отказывался держать запеленутого кота («и суши его, только без фанатизма») ровно до того момента, как Слава предложил ему альтернативу: пиздовать в магазин за лотком и наполнителем, и за «всей нужной хуйней, список напишу, погоди». Мадонна из него вышла первоклассная — с невыносимым страданием божественной любви в глазах и отблеском нимба в лысине. В магазине Слава управился прям Флэшем, правда. Но все равно опоздал — за сорок минут наедине с другим живым существом (кроме Славы) Мирон растерял остаточки даже не чести и совести, а кукухи. С порога Слава услышал: — Блядь, Слава, быстрее… — это было настолько трагическое хриплое «Слава, быстрее», что перед глазами замелькали кадры один страшнее другого. Вдруг у Мирона аллергия? Вдруг в комнату через окно залетела шаровая молния или отряд инопланетян, вдруг… С первого взгляда все было в полном благополучии. Никаких инопланетян, рожа у Мирона не покраснела и не покрылась пузырями, наоборот, Мирон сидел какой-то с лица сбледнувший и не двигался. Вообще. Кота в икеевском полотенце он держал на вытянутых вперёд руках, как будто как можно дальше от всех точек своего тела одновременно. — По нему что-то ползает, Слава, — прошептал Мирон одними губами, словно это «что-то» могло их услышать и сожрать их мозги, например, — что-то чёрное, пиздец, забери его, блядь, пожалуйста, Слава… Слава, конечно, забрал. Шерсть у всратыша подсохла, и если ее раздвинуть, действительно… Ползало. Довольно активно. — Это блохи, Мирон, — успокаивающе закивал Слава себе под нос, — скорее всего — точно блохи, если щёлкают… Сейчас потравим, подавим — и проверим, да ты не кипишуй, на людей кошачьим блохам поебать, точно тебе говорю. Нас они не трогают… — Блохи, блядь, — повторил Мирон чересчур спокойно, — блохи. — Я тобой горжусь, — сказал Слава торжественно. — А ещё я помню, как ты допивал чай из моей кружки, поэтому слухи о чьей-то императорской брезгливости сильно преувеличены, правда? Кроме блох у всратыша оказался белый «галстук» на груди и нифига не кошачья морда. Мирон сказал, что эта морда чересчур похожа на человеческое лицо и поэтому всратышу нужно максимально не-кошачье имя. Сошлись на Игоре. Ещё Мирон сказал, чтобы Слава сам занялся лотком («Я не буду учить кота срать, Слав, мне тридцать четыре года… Когда я свернул не туда, Господи, да че ты делаешь, если он испугается, как он врубится, куда, стой, Игорь, бля, он жрет наполнитель, Слав, этот кот весь в тебя, очевидно же, «Игорь Вячеславович», можно заказывать визитку…»). Ещё Мирон сказал, что фига с два всратыш по имени Игорь Вячеславович останется тут жить, но полгода назад, например, Мирон сказал, что фига с два всратыш по имени Слава Карелин будет для него что-то значить, а теперь они сидели бок-о-бок перед кошачьим лотком и следили, чтобы котёнок Игорь не обожрался наполнителем. Если это не значило для рода людского всего-всего и даже больше, то Слава не знал, что тогда — значило, что вам надо ещё для счастья, недалекие люди. Ну что?