Мы были вместе три года.

      Мы были вместе три года.       Сегодня воскресенье. Обычный день. Наконец, свободный от работы. Юм всё ещё лежал в кровати, лицом вниз, хотя на часах уже полдень.       — Вставай, — прошептал на ухо я. Его веки чуть дрогнули, и рука на автомате начала искать меня, но нашла телефон. Да, Юм, ты потерял четыре часа, хотя так не любишь это. Прости.       Юм встал с кровати и поплелся в туалет. На свое отражение он больше не смотрит: зеркало разбито. Осколки были огромные. Ты постарался.       — В холодильнике ничего нет, — тихо сказал я, наблюдая за ним. — Придется готовить самому.       Он взял с нижнего шкафа доску и положил на стол. Я не выдержал и подошел сзади, почти вплотную, стараясь прочувствовать его настолько, насколько это возможно.       — Для того, чтобы что-то приготовить нужен нож, — напомнил я. Выйдя из оцепенения, он почесал затылок. Видимо, из-за того, что мой мой нос касался его волос.       — Кажется, они оставили его здесь, — пробормотал он, приподнимаясь к полке. Я знал, что прятать острые предметы от него бесполезно. Он всегда знает, чем причинить себе боль.       — Почему ты всё ещё не снимаешь бинты? Прошло уже больше двух недель. Выглядит ужасно, — прошептал я, закусывая губы.       Он всегда следил за собой. Если прядь выбилась из прически, поправлял ее до тех пор, пока все не становилось идеально. Всегда пользовался бальзамом для губ. Помню, как смешно он выглядел в тканевой маске. Но, когда он снимал ее, кожа была влажной, и губы блестели. Я не мог сдерживать себя, и тут же впивался них. Валил его на кровать и покрывал все тело поцелуями. Когда язык касался слабых мест Юма, из его губ вырывался безумно сексуальной стон. Я зубами стягивал с него бессмысленные куски одежды, чувствуя, как все его тело в предвкушении напрягается. Когда я входил в него, его лицо уже было влажным от пота, а ногти впивались в мою спину. В такие моменты я хотел проникнуться им всем. Язык уже не различал, где начинаются мои губы и заканчиваются его. Я люблю. Люблю его.       — К черту! — Глухой звон лезвия об кафель вернул меня в настоящее. — Ничего не хочу.       Словно обиженный на то, что еда сама собой не способна приготовиться, Юм схватил сигарету и сунул ее в рот. Зажигалка выдавила из себя последние языки пламени. В полумраке задернутых штор на шее показался пластырь далеко не первой свежести. Я говорил, что от этого только хуже, но он упорно продолжает отказываться его снимать. Дым от сигареты наполнял кухню, потому что никто не просил открыть окно.       — Юм, ты не один. Я рядом.       Его глаза, пеплящие нож, наполнились слезами, и он попытался найти спасение в молчании, но кругом была только одна боль. — Как же меня это все бесит, — севшим голосом промычал он.       Его нутро дрожало вместе с сигаретой. Он умирал. И я умирал вместе с ним. Я подошел и упал к его голым худым ногам, целуя каждый сантиметр. Ему необходимо тепло. Тепло, которое я уже дать не могу. Он не должен страдать. Но у Вселенной свои планы.       — Юм, милый, — шептал я, вставая, — ты сможешь. Ты же мой Юм.       Я обхватил его лицо руками. Но он не смотрел на меня. Он не чувствовал меня. И от этого было ещё хуже. Плача, я стирал губами следы от его слез и оставлял следы от своих. Нам больно. И эта боль подобна кислоте, что растворяет все прошлое, превращая его в мрак с просветами счастья.       Говорят, что любовь живет три года. Не знаю, кто это придумал, но я отказываюсь ему верить. Ведь если мертв я, вовсе не значит, что мертва любовь.