Цыганочка

Его нежный лавандовый запах обволакивает и нещадно поглощает все вокруг себя, никаких исключений. Джонсон чувствует эту лаванду внутри себя, вдыхает глубже и понимает, что она давно стала его частью. А ещё в этой комнате пахнет сигаретами с ароматом лайма (единственные, которые нравятся Фишеру) и масляными красками, иногда проскальзывает запах дорогого алкоголя, который не получается выветрить несколько дней. Им плевать.

Это уютное место — их дом.

Он часто зависает за исписыванием очередного холста, творит чудеса с натуры голубоволосого мальчишки, лежащего вниз головой так, что не забранные в два девчачьих хвостика волосы волочатся по полу. Очередное тихое утро начинается с запеканки, любезно приготовленной Лизой, вскоре убежавшей на работу ни свет ни заря. Они торопливо завтракают, чтобы снова скрыться за дверью с табличкой «KEEP OUT» и творить то, что можно видеть только им двоим. Снова излюбленные позы, но на этот раз Салли без интереса рассматривает свои ногти, аккуратно покрытые иссиня-черным лаком, Джонсон же не изменяет своим привычкам, с закушенной губой выводит плавные линии, складывающиеся в прекрасный пейзаж, правда, в темных оттенках. Он так видит. Салли не обращает внимания на застывшего парня, но поворачивает голову в его сторону, как только до его слуха доносится характерный звук зажигалки, он недовольно хмурится и фыркает. Очередная сигарета, закуренная Джонсоном, наполняет комнату табачным дымом; патлатый парень отходит от холста, чтобы приоткрыть форточку. Салли не любит запах сигарет, ему не нравится, что Джонсон курит, особенно при нем, не нравится вкус его губ после сигарет, но терпит. Любит. Стерпится — слюбится, верно? Джонсон протягивает руку протезнику и слабо улыбается, откровенно говоря получается не очень, но он старается, это по глазам видно. Салли хватает его за холодные пальцы и меняет свое положение, ложится нормально, вытягивается на постели во весь рост и расслабленно наблюдает. — Хочу цыганочку с тобой. — Выпаливает металлист, выпуская поток табачного дыма через нос. Его лицо скрыто дымкой, и Салли не может понять, шутит ли тот. — Надеюсь, это что-то безобидное? Не надо мне голым на улицу идти? — Фишер позволяет себе улыбнуться, но под протезом ничего не заметно. Иногда его раздражает существование своего уродливого лица, но Джонсон всеми силами уверяет его в обратном. У него неплохо получается. — Это поцелуй.. с дымом. — Он зажимает сигарету двумя пальцами и устраивается между разведенных стройных ног Сала, опуская одну ладонь на бедро парня и оглаживая подушечкой большого пальца. — Просто до безумия охотно это попробовать, говорят, что очень возбуждает. — Нам по девятнадцать лет, Ларри, неужели тебя не возбуждает что-то стандартное? — Салли наигранно недоумевает, прикусывает губу, но потом улыбается. Его Ларри постоянно находит или придумывает что-то новое. — Просто исполни мое новое нестандартное желание. — Хмыкнув, Джонсон наклоняется к юноше ближе, не отрывая взгляда от небесно-голубых глаз. Буркнув краткое — «так и быть», Салли расстегнул нижний ремешок протеза и приподнял его. Он обнажил старые шрамы, которые создавали картину «собранного лица», словно пазл. Шрам на щеке был особенно глубоким, а небольшой шрамик на губе делал их заметнее и привлекательнее, по мнению Джонсона. Горький поток дыма без предупреждения ворвался в полость рта, на что Фишер мог и разозлиться, но промолчал. Он прогнулся в спине, позволяя Джонсону обхватить себя за талию, а сам прикрыл глаза, медленно вдыхая дым, его рука переместилась с руки Ларри на его загривок, притягивая к себе ещё ближе. Он хотел более тесного контакта. Поток табачного дыма иссяк себя, и Фишер, даже не задумываясь, притянул художника для поцелуя. Мягкие на ощупь губы не казались горькими, как обычно, вероятно, это из-за такого же привкуса на языке, Салли выпустил дым через нос, не прерывая поцелуя. Он не любил такого рода развлечения, но если этого просит Джонсон, отказываться не в его компетенции. Ощущение дежавю настигает с головой, но Фишер откидывает его куда-то на периферии сознания, потому что т а к его целуют впервые. Его губы с привкусом сигарет и мятной жвачки, где-то мелькает вкус свежего зелёного яблока с кислой ноткой, но он настолько незаметен, что практически не ощущается на языке. Фишер обводит нижнюю губу художника кончиком языка, а потом прикусывает клыками. Джонсон всегда в шутку называет его вампиром, из-за заостренных клыков, которые оставляют заметные следы на его шее после каждого укуса; первое время Салли обижался на такое сравнение, но спустя несколько дней перестал, это стало его изюминкой. Единственное, что заставляет их оторваться друг от друга, отсутствие воздуха в лёгких. Ларри делает глубокий вдох, следом за младшим, в голову бьёт большой приток кислорода, создавая эффект карусели перед глазами. Джонсон тушит сигарету о металлическую спинку кровати и кидает окурок в рядом стоящее ведро, он позволяет себе практически лечь на голубоволосого. Гладит его невозможно худое тело, перебирает мягкие локоны волос и улыбается, как влюбленный первоклассник, несмотря на то, что они вместе уже три года. Хотя, если подумать, что такое в самом деле три года? Столь короткий временной отрезок в бешеной суматохе жизни, небольшой срок, отведенный в вечность или простая демо-версия любви? Ларри не знал, не мог порой и сам понять, что для него значат эти три года. Это одна тысяча девяносто пять дней, которые он провел вместе с Салли бок о бок, доверяя ему все. Это тридцать шесть месяцев, за которые он ни разу не назвал по его родной фамилии, потому что всегда в шутку обращался, как к своему мужу: «Салли Джонсон», но не скрывал восторга от очередной улыбки, которой реагировал голубоволосый. Это три года, проведенные в полной идиллии, проходящие и уходящие ссоры казались такими крупицами, что не было вовсе смысла брать их в счёт, которые были для него всем. И он не намерен останавливаться, никогда не отдаст этого несносного мальчишку, которого когда-то считал младшим братом и лучшим другом, хотя, стоп, кто запрещает в отношениях быть ещё и лучшими друзьями? Это же просто крышесносно, как круто. — О чем ты опять задумался? — Салли и не думал выражать свое недовольство, ведь Джонсон не такая уж и пушинка, он просто скрестил ноги на пояснице металлиста, одну руку устроил на затылке, поглаживая кожу головы, а вторую у себя под головой, чтобы было удобнее наблюдать. — Три года, это ведь немного, да? Ты же хочешь увеличивать эту цифру постоянно? С каждым годом, до конечной точки, которой не должно случиться раньше, чем кто-то из нас умрет. — Иногда юноша ударялся в свои размышления, как сейчас, и заваливал Фишера вопросами, надеясь услышать тот ответ, который согреет его душу. — Ларри, три года это мало, но когда я оглядываюсь назад, кажется, что мы вместе уже вечностью. И конечно планирую, никто не бросит тебя, эй, Джонсон, я никогда не брошу. — Салли не без улыбки обхватил лицо патлатого ладонью, целуя в горькие губы. — И как, возбудила тебя цыганочка? — усмехнувшись, Фишер опустил взгляд на шею Ларри, делая глубокий вдох. — Ты не представляешь как. — Полушепотом отозвался парень, наклоняясь к голубоволосому ближе, касаясь своим пахом его. — Ну, боюсь, что представляю. — Промурлыкал мальчишка, скрепляя ноги на пояснице металлиста крепче.