Как встретишь новый год...

Сначала слышу грохот. Даже через музыку. Кажется, будто кто-то со всего размаху врезался в дверь. Рефлекторно сдергиваю наушники. Они падают ободом на шею. Звука теперь почти не слышно. Особенно когда коридор наполняется какой-то откровенно голимой попсой. Она практически гавкает из открытой двери. А потом также внезапно затыкается до невнятного бульканья резким хлопком. Неуверенные шаркающие шаги. Приближаются. И даже, кажется, можно услышать тихое, неразборчивое бормотание. Судя по интонациям, какие-то ругательства. Вздох. Совсем близко. За углом. И шуршание ткани. Вижу это пьяное чудо. В убитых питерской грязью кроссах, модных камуфляжных штанах с резинкой и в кислотной худи на молнии. Едва переставляет ноги, но упорно пытается вставить в ухо идущий к телефону белый маленький наушник. Так сосредоточен, что не замечает меня, сидящего на подоконнике провонявшей дымом курилки. Меня, отвлекшегося на ночную перекур-передышку в подготовке к пересдаче, которая будет уже завтра, аж 31-го декабря. Именно из-за этой пересдачи я не поехал домой в Хабаровск. Именно из-за нее мой сосед и друг Славян уехал на новый год один. Не мог не уехать. Его в Хабаре Саша ждет. А меня разве что недопуск к сессии ждет, если я этот долбаный зачет завтра не получу. А на моем философском факультете к недопуску относятся очень не философски. Больше трех экзаменов в сессии — сразу отчисляют. Ибо столько долгов у приличного философа быть не может. Когда наушник побежден, в ход идет экран телефона. Приложение с плеером там, видимо, и не закрывалось, потому что совсем скоро по лицу расползается пьяная, довольная улыбка. Вижу только благодаря подсветке экрана, в который продолжает пялиться еще несколько секунд и только потом резко вскидывает крашеную белую челку, которая еще и розовым, как будто, слегка отдает. — Ой! — отшатывается назад и чуть не валится, заметив, наконец, меня, поджавшего ноги к груди. — Извини, не думал, что помешаю тут кому-нибудь, — говорит заплетающимся языком и пытается выдать виноватую улыбку. Теперь, когда телефон уже не освещает его лицо, мне чертовски мало пробивающегося через окно света луны, чтобы хорошенько все рассмотреть. Улавливаю только, что старше. Скорее всего, последний курс. Хотя я его у нас в универе не видел. Такой хаер точно бы запомнил. Да и лицо симпатичное. — Не могу долго слушать такое, — продолжает оправдываться, хотя я ничего и не говорил. Даже машет рукой в ту сторону, откуда пришел. — Приходится пить, а я сейчас уже не могу, — заканчивает каким-то особенно скорбным голосом. Потом, кажется, видит классическую общажную пепельницу в виде пустой банки из-под дешевого кофе и лезет в карман своей ядреной кофты. Молча наблюдаю, как достает пачку, привычным движением вытаскивает сигарету и зажимает ее губами. Пару секунд тупит, а потом начинает хлопать себя по всем карманам. Пару раз достает пачку, заглядывает в нее и снова проверяет карманы. — Бля, — мычит очень разочарованно. — Не будет зажигалки? — поднимает на меня глаза, и я понимаю, что ему действительно неловко. Не двигаясь с места, протягиваю руку. Чиркаю в пустоту и наблюдаю за преображением выражения его лица. Сокращает расстояние в пару медленных, неуверенных шагов. А потом, вместо того, чтобы просто прикуриться, обхватывает мой кулак своими теплыми пальцами. Сначала одной рукой. А потом и второй. Буквально держится за меня, пошатываясь в центре курилки. Приходится напрячь не только кисть, но и всю руку, чтобы не соскользнуть с неширокого подоконника. Шмякнуться очень не хочется — до покоцанного кафельного пола ужасного поносного цвета не меньше метра. Не сразу попадает кончиком сигареты в пламя. Кружит, явно пытаясь сосредоточиться. Наконец, прикуривает, но руки так и не отпускает. Вижу забитые какими-то буквами пальцы. На тыльных сторонах ладоней — рисунки. В полутьме не рассмотреть. Втягивает первый дым и поднимает глаза. Умудряется улыбнуться и не выронить сигарету. Отпускаю кнопку, что подает газ. Пламя гаснет, и он, наконец, отпускает мою руку. Мне тут же становится как-то неестественно холодно. Хочется по самые кончики пальцев натянуть свой шерстяной свитер. И голову в высокий ворот тоже не помешало бы спрятать. Чтобы не видеть этот улыбающийся взгляд. — Спасибо, — говорит, выпуская дым и отступая обратно к стене. — Сам терпеть не могу, когда зажигалки просят, — хмурится, будто для него это действительно что-то важное и принципиальное. — Да только мою, похоже, кто-то всё же спиздил. Продолжаю молчать, но его это, как будто, даже не напрягает. Стоит курит и чуть покачивает головой в такт играющей из одного наушника музыки. Ловлю себя на мысли, что мне интересно, что именно он там сейчас слушает. Вспоминаю, что и сам не тормознул плейлист, но не спешу обратно натянуть на голову массивные "уши". Отчего-то не хочется отгораживаться сейчас от всех. Вместо этого тоже достаю сигарету и прикуриваю. Когда поднимаю глаза, понимаю, что он смотрит и улыбается. — Мне от хорошей музыки всегда лучше становится, — интенсивнее качает головой. — От нее даже протрезветь можно, — улыбается еще шире. — Надо просто подольше послушать, — на этих словах закрывает глаза и откидывает голову на стенку позади себя. Залипаю на длинную шею, на выпирающий кадык, на заросший подбородок, на край татуировки в виде массивных звеньев золотой цепи, которые выглядывают из-под ворота футболки. Сглатывает, и я чуть дергаюсь. Недостаточно для того, чтобы завалиться на пол, но достаточно, чтобы уронить пепел себе на штаны. Шиплю сквозь зубы и начинают стряхивать маркую дрянь. — Но лучше всего помогает борщ, — изрекает столь глубокомысленно и многозначительно, будто только что доказал теорему века. На самом же деле это все такой же малосвязный поток пьяных мыслей, который почему-то заставляет меня улыбнуться. И в одну секунду тот факт, что пришлось по собственной косорукости затушить недокуренную сигарету, становится незначительным. Даже предстоящий зачет теряет былой оттенок трагизма. — Ну что, пойдем? — спрашиваю, дождавшись, когда он докурит. Стараюсь при этом максимально грациозно спрыгнуть с нагретого моей же жопой подоконника. — Борщом тебя накормлю, — отвечаю на не успевший сформулироваться вопрос. *** — Бля, это реально ты готовил? — спрашивает, не переставая стучать ложкой по тарелке. — Ну да, — пожимаю плечами и киваю. Чтобы спрятать неловкость, встаю отрезать ему еще кусок хлеба. — Офигенно! — говорит с нескрываемым восхищением, и мне становится еще более неловко. — Серьезно. Очень вкусно! Чтобы не сидеть и не смотреть ему в рот, ухожу к себе на кровать. Там ноут в спячке и конспекты кругом. Я же только покурить вышел, чутка голову проветрить. Начинаю бездумно перебирать распечатки, делая вид, что очень занят. Не то, что мне хочется, чтобы он свалил. Просто защитная реакция. Новые люди тяжело приживаются в моем личном пространстве. Не слишком я в коммуникацию умею. — Готовишься к чему-то? — спрашивает, вроде как, между делом, а сам же аккуратно наклоняет тарелку от себя, чтобы собрать последние ложки вожделенного супа. С моего места хорошо видны его старания. И это почему-то вызывает нечто похожее на умиление. Будто кот пытается дотянуться до последней капли сметаны на дне картонной коробки. — Да, пересдача завтра, — отвечаю, продолжая исподтишка наблюдать. — А предмет какой? — замечаю, что говорит, как будто, и правда, четче. Неужели действительно чутка оклемался. — Тебе правда интересно? — вылетает почти на автомате. Не слишком грубо, но резковато. Слышу, как встает. Свалит, наверняка, теперь. Ну и катись! — Да, — внезапно вырастает напротив. Приходится задрать голову, чтобы увидеть лицо. Улыбается во все тридцать два. Судя по призывному выражению лица — действительно ждет ответа. — "Культура повседневности", — отвечаю, снова уткнувшись в конспекты. — Хм, — тянет задумчиво. — И что там можно сдавать? — спрашивает и без разрешения садится на соседнюю кровать. — Да, спасибо за суп, кстати! — вынуждает меня поднять глаза и увидеть его счастливую физиономию. *** И мы действительно обсуждаем повседневность, как предмет изучения. Он спорит с теоретическими подходами к характеристикам этой самой повседневности. Возмущается ограниченности научных школ. Праведно и очень искренне негодует, почему нет билета про музыку, как часть повседневности. Ну и по ходу троллит нашего препода, учебники, почерк одногруппницы, у которой я взял конспекты, фамилии авторов теорий и вообще все, что попадается ему на глаза. К этому моменту он уже успел перебраться на мою кровать, выпить растворимого кофе, который я налил на двоих, и, кажется, полностью протрезветь. Встаю, чтобы убрать пустые кружки, и он тут же тянет на колени ноут. Слышу, как клацает по кнопкам пару раз, и с компа начинает тихо играть какой-то инструментал. Возвращаюсь от стола, он перекладывает комп на кровать так, чтобы мне было видно экран. Там ютубовский канал с плейлистом из клипов на цветном фоне. Фортепианная партия дополняется пением. Молодая девушка в белой одежде на сиреневом фоне. Приятный голос. Расслабляет. Поддаюсь порыву включить гирлянду, которую Славик купил в Fix Price и повесил на карниз перед самым отъездом. — О, круто! Люблю гирлянды! — вскидывает крашеную челку и улыбается. — Выключи, пожалуйста, свет, — говорит мягче, стараясь не перебивать музыку, и будто слегка впадает в транс. Шаг в сторону выключателя. Комната погружается в мир полутеней. Монитор не дает мраку взять верх. Ну и гирлянда добавляет жизни, чередуя зеленые, красные, синие и желтые огоньки. Лица того, кто сидит на кровати, почти не видно. Но все равно чувствую, как смотрит, откинув голову назад. Инстинктивно хочется закрыться, от чего руки тянутся к груди крест накрест. — Интим, прям, — хмыкаю, потому что чертовски неуютно в собственной комнате, в собственном теле. Рядом с тем, кто способен так сильно притягивать к себе. Кто располагает чуть ли не с первого случайно брошенного в пьяном бреду предложения. — А что, можно было предлагать?.. Слышу улыбку в голосе. Тоже сказал, будто бы себе. Но ручку напряжения тут же выкрутили. Оно буквально звенит под кожей. И уши горят. Хорошо, что темно! Хотя он и без этого что-то замечает. Тяжелый вздох или нервный поворот головы. Как каменеют плечи. А еще зубы раскрошатся, если им сейчас же не дать закусить нижнюю губу. Костяшки наверняка побелели от того, как пальцы впились в плечо. Не шевелюсь, ничего не говорю. Взгляд куда-то в кровать. Между его коленом и тачпадом. Именно поэтому успеваю заметить движение. Замечаю, но не осознаю. Пока не окажется прямо напротив. Приходится чуть задрать голову, чтобы смотреть на уровень глаз. Выше меня. В плечах шире. Массивные серьги в обоих ушах. И одежда даже отсюда пахнет табаком. — Я не спросил, как тебя зовут? — почти шепчет в темноту, и я могу почувствовать запах кофе, который мы только что пили вместе. — Ваня, — отвечаю слишком громко, сам пугаюсь своего неестественного голоса, а он расплывается в нереально широкой улыбке чеширского кота. — Забавно, я — тоже Ваня, — теперь понимаю, откуда эти тридцать два. — Приятно познакомиться! — ответить не успеваю, потому что подается вперед, к губам, к груди. Вихрем врывается в рот, раздвигая языком губы. Широкими мазками по спине. Крепкие тиски заставляют чуть качнуться на носки, и уже тянет на себя, заставляя сделать шаг. Ладони на плечи, чтобы удержать, а потом на шею, перекрещивая локти, от чего он прерывает поцелуй. Заглядывает в глаза и давит широкую улыбку. Захлебываюсь сотней вариантов самых желчных комментариев и даже хочу отстраниться, но не дает. Размазывает свою улыбку по моим губам. Делится этим ощущением восторга и радости. Крепче прижимает к себе, раздавливая остатки сомнений и самобичевания. И становится вдруг до невозможности хорошо. Чувствовать, как широкие ладони мнут твой зад, цепляясь пальцами за карманы джинсов. Ощущать его возбуждение нижней частью живота. Вслепую продвигаться вперед под звуки ударов собственного сердца в ушах. *** Когда после успешной пересдачи я добирался домой, меня впервые за эти пару недель не раздражали украшенные витрины, новогодние постеры в метро и громко поздравляющие друг друга случайные люди. На душе было легко. Уныние и апатия уступили место ощущению подступающего праздника. Казалось, наступающий год может и вправду оказаться не таким уж плохим. *** Оказалось показалось! Когда я пришел в общагу, в комнате было пусто. Ни спящего после страстной ночи тела, ни записки, ни номера телефона. Ничего. Только мигающая гирлянда на карнизе. Как издевательское напоминание о том, что со мной можно именно так. Использовать и удалиться. Без сантиментов и прощаний. Я разулся, запер дверь, заправил Славкину кровать, которая стала жертвой вражеского вторжения, выкинул на нее все конспекты и забрался под одеяло. Хотелось спать и жалеть себя. Благо, первое осуществилось быстрее. *** — Ва-а-а-аня-я-я-я! — сознание упорно не желало возвращаться к реальности, но я все равно слышал ее отголоски. — Ва-а-а-аня-я-я-я-я! — истошный крик буквально вырвал меня из сна. — Ва-а-а-аня-я-я-я! — на третий раз я решительно откинул одеяло и подошел к окну. Губы сами невольно расползлись в улыбке при виде энергично скачущей долговязой фигуры с развевающейся на ветру челкой. Он махал голыми руками, не обращая внимания на задирающийся пуховик. *** — Бля, ты же задубеешь! — первое, что он мне сказал, увидев на крыльце общаги. Я выскочил в джинсах и резиновых тапках на босу ногу. Высокий ворот куртки скрывал довольную улыбку. — Я не мог вспомнить номер комнаты, а комендантша у вас - зверь! — зачастил в ответ на мой сощуренный взгляд. — Мне утром друг позвонил, я забыл его в аэропорту встретить. Он из Лондона на праздники прилетел, а я так продолбался, — виновато продолжил он, опуская взгляд в обледенелые ступеньки. — Я только по дороге сообразил, что у меня даже твоего телефона нет, — он поднял взгляд, и мне этого хватило, чтобы понять, что я попал. — А мне так хотелось с тобой новый год встретить… — протянул, пытаясь спрятать хитрую улыбку. — Ведь как новый год встретишь… — Ой, ладно, пошли! — не выдержал я. Щеки уже начало сводить от попыток выглядеть серьезным и обиженным. — У меня сейчас ноги отвалятся! Пиздец тут дубак! Будешь меня потом лечить целый год! — ворчал я, подталкивая его смеющегося внутрь теплого коридора.