Моё кривое отражение

Ненависть есть сила бессилия. Leonid S. Sukhorukov (Леонид С. Сухоруков)

      На кладбище было слишком тихо, ни единого звука не долетало до человеческих ушей. Живых можно было встретить, однако их лица были заплаканными, мрачными, тоскливыми, либо равнодушными, пустыми, будто весь мир рухнул, осталось лишь дожить и уйти, убежать, дабы никогда не встречаться с этим существованием, которое ничего хорошего не принесло. Небо было чистым, пронзительно синим, без единого облачка, солнечные лучи беспощадно жгли головы, а листья деревьев и зелёная трава переливались на свету. В это роковое место даже птицы залетали очень редко, о щебетании не могло быть и речи. Я медленно шёл по дорожкам, не чувствуя тяжести своей дорожной сумки, не замечая изредка встречавшихся людей, чьи глаза, по всей видимости, были мокрыми от слез и ничего не выражали, лишь отчуждённость. Вот и он, вкус той самой утраты. Боковым зрением я отмечал траурные одеяния, чёрные платки и длинные юбки женщин, почему-то это запомнилось слишком отчётливо и въелось в память. Здесь не было никаких толкучек и ссор, наверное, только потому что это всё уже теряло свой смысл, а финальной точкой стали два метра земли, да гладкие гробы. Мурашки не одолевают, волнения нет, лишь смирение и боль находятся там, внутри. Видимо, это и называется безысходностью.       Я всё также брёл и брёл, понимая, что десять лет не видел ни неба, ни травы, ни яркого солнца. Десять лет бок о бок находился с матёрыми и жалкими преступниками, у которых не было ни цели, ни стремлений, ничего. Для них существовала лишь пачка дешманских сигарет, да понятия, присущие зоне. Они все там жалкие, начиная от заключённых, а заканчивая самим начальником тюрьмы. Каждый из них прогибался, лишь бы только условия были помягче. Показывают свою крутизну перед недоразвитыми и несмышлёными парнями, попавшими туда то по ошибке, то по глупости. Перед более сильными соперниками сдуваются, принимая своё ничтожное положение «шестёрки». Ненавижу таких, особенно тех, кто пытался со мной закорешиться, а после обсуждал все мои преступления, деятельность «Ingrid» и мою связь с этим. Я был готов пристрелить их, потому таким, как эти, не место в жестоком мире. Я загремел в колонию строгого режима всего лишь на десять лет, а так за всё грехи вообще должно было быть пожизненное, но невольная помощь следствию была зачтена, и я до последней секунды отсидел десять лет, затем и вышел на свободу с разбитыми костяшками и щетиной на лице. Я десять лет не видел Москву, а улочки, кофейни, рестораны, машины, мягкое постельное белье и джакузи с белоснежными туалетами остались там, в прошлом, в которое мне уже никогда не вернуться. Сейчас же при мне имеется маленькая и довольно потрёпанная фотография, да и несколько тысяч рублей, они мне потребуются для дальнейшего пребывания здесь, где скоро я погасну, а потом исчезну. Я не помню уже, сколько жертв на моей совести, сколько литров чужой крови познали мои руки, теперь я знаю лишь одно — всё возвращается, вся беспощадность прилетает к виновнику, бьет в разы сильнее и уничтожат его, убивая всё, то, что хоть немного было дорого. На данный момент я, прогнивший и ослабевший, познал все эти «ответы» и «приветы», а всё, что осталось у меня, так это её изображение, где улыбка темноволосой девчонки ярче, чем весь солнечный свет и шире, чем вся планета, вселенная. Я помню всё то, что было связано с ней, я помню цитрусовый аромат её кожи и светло-зеленые глаза, в которых плескалось упрямство. И даже сейчас иду к ней, я десять лет здесь не был, лишь вспоминал её там, на нарах, да в своих бесконечных кошмарах. Когда она умирала, я держал её за руку и вопил от отчаяния, а по морде текли слёзы. Я всё помню и ни за что не забуду.       Не заметил, как и добрался до нужной могилки. Дышать становилось труднее, а нынешняя «обитель» девушки выглядела слишком ухоженной. Это меня даже и не удивило, ведь я догадывался, что всё это время тут ошивался он, моё мерзкое отражение, ошибка человечества и проклятых фашистов, предначертавших мне такое будущее. Именно с близнецом нас связывала биологическая связь, проще говоря, зависимость друг от друга, потому что, если сдохнет один, то свои коньки отбросит и второй. Я слишком поздно об этом узнал, спустя двадцать семь лет со дня рождения. Узнал за месяц до её гибели, тогда перевернулось всё, это и послужило началом или продолжением всей трагедии. С раннего детства мы с Антоном были знакомы с нашим покровителем, взрослым, как казалось, другом. Он научил нас многому, развивал в специальном учреждении, разлучил с приемными родителями, а когда мы подросли, то отправил нас в злополучную частную школу «Логос», где всё это зарождалось. С братом любви не наблюдалось, между нами вечно была конкуренция, но в этой борьбе победу всегда одерживал я, тот был слишком слаб, ничтожен. Так было всегда, за исключением одного — моей чистенькой и послушной копии удалось растопить сердце нашей одноклассницы и хорошей подруги. Самое смешное заключалось в том, что она была симпатична нам обоим, мне хотелось заполнить «коллекцию», а нерадивый родственничек верил в чистую и пламенную любовь. Так случилось, что в этом раунде я победу не одержал. Затем и началась та взрослая жизнь, гениальный старикашка вовлёк нашу троицу и других одноклассников в дело всей своей жизни, некоторые сразу же проявили свою слабость, после были убиты мной лично. Только двоим повезло — брату и его пассии, Мальцеву мы убить не могли, блондинка была для нас отменным и нужным биологическом материалом, сверхспособность к регенерации допускала пребывание в кругу избранных, её кровь была важным компонентом вакцины. Бывшую подружку пришлось сломить и заставить работать на нас, крысёныш же подался в бега, предав компанию. Затем же, спустя пару лет, он вернулся вновь, а Вульф его простил, доверия к нему не было, но проблем у меня прибавилось. Их страстная любовь с Полиной разбилась вдребезги, уж слишком ослабленной была светловолосая, а спасение в лице Антона полетело к чертям. Однажды ночью зеленоглазая пустила себе пулю в висок, спасти её мы не смогли. Моё кривое отражение долго убивалось, вместе с этим проводя уроки биологии для богатеньких придурков, но вскоре со смертью избранницы примирился. Всё бы и летело в обычном темпе, вирус распространялся по уголкам города, нерадивые подростки глотали бы Антидот и шлялись по подземелью, брательник сливал информацию Князю, чьё детство было разрушено, если бы не значимое «но». Тогда компания юных «сыщиков» подготовила мне «сюрприз», свою умную подружайку, ту, которую я раньше считал обычной зубрилкой, именно она решила залезть в мой ноутбук и скопировать всю информацию о делах. До безумия всё это было нелепым, я застал малышку врасплох, напугав почти что до смерти, но я не тронул её, отпустил, наградив ехидными комментариями и угрозами. На этом всё не закончилось, только началось, я всё чаще и чаще стал отмечать её, пока не нашёл снова за тем же занятием, которое в тот раз пришлось прервать. Тупые подростки, что тут ещё сказать, недалёкая шайка. В тот момент всё закончилось не так просто, разум затуманился, я не забыл тех прикосновений, стоны и гладкость кожи ученицы. Всё полетело к черту. Затем встречи повторялись, друзья отличницы даже не догадывались об этом, но пытались найти предателя в её лице, я же ловил себя на мысли, что фамилия Кузнецова засела у меня в голове. Однако всё тайное стало известным, Антон первым узнал об этом, решив провести воспитательную беседу с Викой по советам своих ненормальных агентов Князева, но и тут он накосячил до того, что не мог справиться с чувствами к малолетке, предлагая ей работу на нас и на своих жалких «коллег». Близнец сгубил её, постепенно отнимая у меня, брюнетка начала проводить слишком много времени в компании учителя биологии, об истинных причинах я тогда не знал. Только по ночам она была со мной, шептала мое имя, а я чувствовал непонятную дрожь. Впервые было и радостно, и страшно. Я ответил согласием на непонятное желание Кузнецовой, которая захотела быть в рядах наших сотрудников, решив, что такая сила не помешает нашему делу. Мне даже иногда казалось, что зеленоглазая поумнела, и только под конец я понял, с чем всё это было связано, но было поздно. Колчин не простил предательства нам троим, а меня решил наказать сильнее, ведь я слишком ослаб, привязавшись к этой девчонке. До сих пор проносятся фрагменты гибели Виктории, «Победа» умерла у меня на коленях, а рядом с нами был и дебильный родственник, я вопил, он не сдерживал слез, а моя девочка даже не закрыла глаза, оставив на приоткрытых губах замершее «Вадим». Прилежная школьница умерла от вируса в пустой палате, где были только мы, голые стены, да камера, запечатлевшая удовольствие для Вульфа. Я молил начальника обо всем, лишь бы только она была жива, но ни Антидота, ни вакцины не дождались. Моя Кузнецова умерла, а сгубили её мы двое, которые оба, не побоюсь этого слова, любили девушку. Спустя несколько минут ворвался непосредственный руководитель Антона и представители правоохранительных органов, но было слишком поздно. Всё рухнуло.       И вот я присел на низкую скамеечку возле её могилки, изображение моей Вики, надпись и годы жизни. Она умерла в День своего рождения, тринадцатого марта, а я до сих пор помню несбывшуюся мечту девчушки — получить букет белых подснежников. Я считал это глупостью и дуростью, а сейчас одно только упоминание, и в груди отчаянно жжёт. Я не сберёг её и очень поздно осознал, что она была больше, чем просто малолетка, с которой неплохо трахалось. Провожу ладонью по её портрету и усмехаюсь, уже неживая, мертвая, лишь глаза изумрудные, пронзительные. Как же паскудно мы живём, господа. Я тому яркий пример, вечно делил девушек с братом и даже та, которая выбрала меня, всё равно проводила время с ним, а после умерла, оставила меня одного с судебными разбирательствами и пистолетом, которым я пристрелил Колчина. За неё, за мою Кузнецову, захлестнувшуюся в собственной крови. Я молчал, лишь всё всматривался в знакомые черты лица, вспоминая в очередной раз тот последний момент, оставшиеся минуты жизни Вики, когда она уже почти ничего не видела. Я столько её не навещал, а сейчас сижу и вновь переживаю ту боль, как тогда, словно десять лет назад, в той камере.       Голые стены, покрашенные в мерзкий голубоватый цвет, вода, капающая с потолка, избитый близнец и кашель, вырывающийся из нежной груди. Антон молчал, не стесняясь своих слез, не смел даже взять её за руку, наталкиваясь на мой взгляд, полный ненависти. Я перебирал растрепавшиеся тёмные локоны, зная, что мои руки в сгустках крови, принадлежащей ей. Я устал кричать, устал. Школьнице осталось совсем недолго, мы здесь уже достаточно долгое время. Старикашка решил расправиться с теми, кто его предал, в особенности со мной, ведь я узнал о делишках Кузнецовой и брата, о том, что они сливают всю информацию, трудясь на благо общества, как считали сами эти глупцы. Я знал, но молчал. Молчал, потому что больше не видел смысла в «Ingrid», её достижениях, ещё же потому что узнал то, что Колчин так долго от меня скрывал, копия поведала, что мы связаны биологической нитью, поэтому я и не доложил об этом главе компании. Антон вовремя рассказал мне эту историю, в тот момент, когда я собственноручно хотел его задушить, ровно тридцать дней назад. И после той фразы всё утратило свою значимость, только месть бушевала в крови, я поклялся, что не оставлю это просто так. Итог же оказался убийственным — Морозов-старший, желая выслужиться, настучал старому безумцу о случайно подслушанном разговоре, а тот в ответ решил уничтожить нас, твердя мне о том, что я стал слабым. Немощным. Я ненавижу их всех, но больше всего брата, который втянул её в эту игру, и сейчас она задыхается от вируса, в то время, как за стеной находится хранилище вакцины и Антидота. Твари.       Неожиданно хриплый и прерывистый кашель вывел меня из раздумий, брат метнулся к нам, но замер где-то рядом. Я прижал Вику сильнее, чувствуя, как слеза катится по щеке. Мой голос дрожал, я гладил её по пылающим щекам, осознавая, что зрение в некоторые моменты подводит девчонку:       — Тише, тише, — шептал я, заглядывая в изумрудные глаза, горевшие огнём. Ей не было страшно, она не боялась. Но я понимал, что проигрываю во второй раз. Из кабинета Вульфа доносился скрипучий голос по громкой связи, именно его реплики добивали меня:       — Ты слишком ослаб, Вадим. Таким, как ты и они, тут не место! — прозвучало здесь, отдаваясь эхом. — Когда-то я видел азарт и непоколебимый дух в тебе, теперь же ты разводишь слюни вместе с ними, борясь с братом за обычную несовершеннолетнюю девушку. Ты опустился, Вадим, а раньше ты делал всё, чтобы победить. Жалкий… — я не дал ему договорить, сорвался на крик, понимая, что молчаливый близнец ужасается, а моя маленькая девочка вздрагивает, мечась в агонии:       — Да, что Вы можете, Владлен Петрович? Что? Компания ослабла, а Вы вместе с ней. Вы пытаетесь подчинить себе других, но у Вас ничего не выйдет! Третий Рейх в прошлом, а Четвёртому не быть никогда! — я кричал, не слыша ничего, кроме хриплого дыхания Виктории. Было очень холодно.       — Посмотрим, — по его тону я знал, что сейчас тот усмехается. Я был готов взорвать всё к чертям, лишь бы только спасти. Я был готов сдохнуть вместе с братцем, но только лишь бы она жила. Однако слова Вульфа расставили всё по местам:       — Ей осталось всего лишь несколько минут, а вы пойдёте следом! — на этом он смолк, а я продолжал кричать от ужаса:        — Владлен Петрович, дайте ей лекарство! Любой приказ! Любой, слышите? Любой! — брат сдерживал слёзы грядущей утраты, осмелившись подойти ближе, всматриваясь в бледное лицо зеленоглазой. Риттер молчал, а её едва слышный шёпот перевернул всё внутри меня:       — Антон, — начала она, я же чувствовал, как ревность и ярость овладевает мной. Я не готов её отдать, эта девчушка только моя, — спасибо тебе за то, что ты подарил мне. Я очень тебя люблю, ты был мне, как брат, которого у меня не было, — слезы бежали по её щекам, — я не жалею ни о чем! — Виктория остановилась, кареглазый шатен же произнёс дрожащее:       — Вика, — его голос сорвался тоже, и мы услышали рык убитого зверя. Девушка, между тем, продолжала свой монолог:        — Не надо, хватит, — её губы расплылись в слабой улыбке. Посмотрев на меня, моя «Победа» заговорила, не жалея сил и отчаянно моргая: — Вадим… Вадим, ты был лучшим мужчиной в моей жизни. Самым лучшим, слышишь? — я кивал и лишь крепче сжимал её руку, приговаривая что-то бессмысленное. — Я никогда и никого так не любила, мне раньше казалось, что Макс будет тем единственным… Но это не так. Я очень тебя люблю… Ты можешь считать это бредом, но… просто знай, что это было лучшее время. Лучшее, Вадим, лучшее. Спасибо, Вадим… — неожиданно она вновь закашлялась, не сумев справиться с приступом, затем устало откинула голову, попыталась вновь произнести мое имя и, бессвязно шепча заветное «Вадим», взглянула на меня в последний раз, потеряв остатки сил, опустила голову на мои колени, и лишь волнистые волосы слегка растрепались, глаза уже не сверкали, но изумруды сохранились. По помещению разнесся мой вопль:       — Нееееееееееееееееет! — после раздался скрипучий смех, смешанный с громкими всхлипами Антона, вцепившегося в мертвую ладонь Вики. Я всё также крепко прижимал её к себе, не помня себя, только знал, что я был лучшим мужчиной в её жизни. Колчин же добавил:        — За всё надо платить, Вадим! — я молчал, будто потратил все силы на тот вопль. Рядом со мной была та, которая меня любила. Я ненавидел, ненавидел всех кроме неё. Разум растягивал в крике любимое «Кузнецова». Сука, ненавижу!       Вновь больно, дышать всё труднее, как будто я снова рядом с ней, погибающей у меня на руках. Чувствую, как ком образовался в горле, сглатываю, всё также ненавижу себя. Посматриваю на небо, зная, что терпеть не могу все оттенки голубого и синего, ведь цвета подобны краске, которой были покрыты стены тогда, десять лет назад. Ухмыляюсь, замечая разбитые костяшки, отмечаю, что я ослаб. Стал немощным и слабым. Я даже не знаю, куда идти, как быть дальше. Набираю побольше воздуха в лёгкие и пытаюсь не засматриваться на небо, голос не слушается, а фразы сами «льются» наружу:       — И снова привет, Кузнецова! — произношу я, проводя рукой по фотографии, зная, что такая же есть и у меня, в кармане рубашки. — Я десять лет здесь не был, десять лет тебя не видел, но почему-то вспоминал. Я никогда такого не испытывал, не думал, что сопливая малолетка способна разжечь такое. Я ненавижу тебя за то, что ты влезла в эту игру, тебе же больше всех надо, больше всех. Вечно спасала других, прикрывала жопы своих друзей… — я выдохнул, сжимая ладони в кулаки. Я не могу сказать ей, что люблю, потому что это уже не в моих правилах. Странное и мерзкое. Ненавижу. — Знаешь, Кузнецова, у меня никогда не было такого, как с тобой. Я никогда так страстно никого не хотел, и это была не только похоть. Не только простой трах, я имел тебя, вдалбливая в кровать, оставляя следы своих рук на твоём теле, потому что знал, что ты моя, моя и больше ничья. Я ненавижу Антона за то, что вовлёк тебя во всё это, за то, что пытался дарить тебе какую-то ванильную херь. Ты не для этого создана… была. Я ненавижу все эти глаголы прошедшего времени, ненавижу, потому что помню, как ты задыхалась у меня на руках, как откидывалась на мои колени, я ненавижу это, слышишь? Не-на-ви-жу! За что, Кузнецова? Скажи мне, за что? Скажи! — выдыхаю, закрывая лицо руками. Мне слишком херово. Я устал находиться в этом мире, устал, я всё ещё помню, как старикашка распластался по полу, как алая кровь окрасила линолеум. Я ненавижу себя и свою судьбу, пусть звучит мерзко, но это так. У меня уже всё предопределено. Я хочу уйти туда, где не будет всего этого. Хватит, достаточно долго мучал всех и мучился сам. Где он, тот долгожданный конец?       Невольно криво усмехаюсь своим мыслям, уж слишком много времени у меня было на размышления. Неожиданно послышались едва слышные шаги, пребывание в тюрьме научило меня замечать любой шум, не оставлять его без внимания. Обернувшись, я увидел своё отражение, в остатках души забилась ненависть в конвульсиях. Резко поднимаюсь на ноги, прожигая яростным взглядом замершего с букетом тюльпанов в руках братца. Тот удивлён, никогда не умел скрывать свои эмоции. Слабак. Каким бы слабым я ни был, он всегда будет находиться на самом низшем уровне. Сгубил. Ненавижу. Во мне живет жгучее желание начистить ему морду, уничтожить, стереть, ведь тогда быстрее подохну и я. Копия приближается ко мне, задавая банальный вопрос, выводящий меня из себя:       — Ты освободился? — ухмыляюсь. За эти десять лет мы вообще не виделись, но незваный собеседник был последним, с кем я хотел увидеться. Он сгубил мою Вику, а теперь носит ей розовые тюльпаны. Из-за него она погибла в свой праздник, а я даже и не поздравил её с совершеннолетием. Ненавижу. Не отвечаю на его вопрос, лишь одним движением сбиваю с ног, нанося безжалостные удары по лицу. Во мне живет только ненависть. Этот ненормальный всегда мне мешал. Всегда. Ненавижу. Антон не спешил уворачиваться, принимая всё, что ему доставалось. Где-то рядом заверещала седоволосая старушка, видимо, призывая охрану. Пусть, ковыляет. Нанося близнецу удары, я вдруг выдохся, с болью смотря на избитое лицо своей копии и ошибки. Задыхаясь, я тихо произнёс, прикусывая костяшки:       — За что? — этот вопрос изнурял меня. — Скажи мне, за что? — Антон молчал, сплёвывая кровь, после так же тихо ответил:       — Прости, — по моей щеке скатилась слеза, а взор был устремлён на её фотографию. — И ты, Вика, прости, — промолвил он, внутри же у меня всё разрывалось, и только её прикосновения таятся где-то далеко. Не нужно было избивать его здесь, хотя бы не тревожить её память. Но я не смог, прости меня, девочка, прости. В очередной ухмыляюсь, шепча тихое «Кузнецова». Вокруг же собрались люди, лишь мы сидели на траве, один побитый, другой убитый, и если кто-то из нас сдохнет, то другой уйдёт следом. Мне слишком хуево. Тварь…

Бежали они, выродки этого времени, что-то кричали, галдели, и никто из них даже не мог ответить нам на вопрос и сказать, почему же мы всё это разгребаем, за что вся это херь. За что, суки, за что?