Смерть и его палач

      Городок Арль, расположенный недалеко от столицы, был знаменит исключительно своими каменоломнями, а также каторжной тюрьмой, заключённые которой в этих каменоломнях и работали. Белый арльский мрамор был всегда в цене и при старой королевской власти, и при Республике, пришедшей ей на смену.       Кровавые бури, бушевавшие в столице, обходили пока глухую провинцию стороной. Всё так же тянулись из Арля в столицу обозы с мрамором навстречу следующим оттуда конвоям с каторжниками. Впрочем, последних, благодаря стараниям Трибунала Конвента, признававшего в качестве меры наказания исключительно смертную казнь, не было уже давненько. Казалось, что тихую размеренную жизнь заштатного городишки ничто и никто не нарушит.       Но всё изменилось, когда на дороге, ведущей в городок, показался отряд солдат в запылённой форме с красными кокардами Трибунала, сопровождающий карету с двумя очень странными людьми.       — Эмиль, ты действительно считаешь это необходимым? — один из сидевших в карете, постарше, с повязкой на глазу, обратился ко второму, дремавшему, откинувшись на спинку сиденья.       — Не говори глупостей, Бертран! — тот, кого назвали Эмилем, открыл глаза и посмотрел на собеседника. — Ты же понимаешь, мне осталось совсем немного. И я не смогу спокойно уйти, зная, что кто-то ещё остался в живых из виновников моей будущей смерти.       — Может быть, хватит? — Бертран нервно потёр левой рукой культю правой. — Неужели тебе недостаточно всех тех, кого ты уже отправил на смерть из-за своей мести? Когда ты остановишься, герцог Мартен?       — Гражданин Мортэ, — поправил его собеседник, худой, измождённый, с пронзительным взглядом голубых глаз. Рука с тонкими пальцами, похожая на кисть скелета, поднесла ко рту платок, который тут же окрасился кровавыми пятнами. — Герцог Мартен давно сдох, как собака под забором. Всеми брошенный и никому не нужный. А вот я жив. Пока ещё. В том числе, и ради восстановления справедливости.       — Этой справедливости? — Бертран мрачно указал обрубком руки на повязку на глазу. — А я ведь спас тебя тогда, когда ты замерзал под тем самым забором, вышвырнутый из трактира, где пытался торговать своим телом.       — Именно поэтому ты до сих пор жив, — Мортэ опять закашлялся. — А рука и глаз — это напоминание. О том, как ты порол меня кнутом, считая притворщиком. И старался не замечать, как меня насилуют ночи напролет. Ненависть к аристократам — плохой советчик в работе надзирателя. Впрочем, надо признать, в роли палача Трибунала она тебе только помогала. Скольких ты лично отправил на тот свет?       — Ровно столько, сколько ты приговорил, — огрызнулся Бертран. — Тем более, они действительно были виновны в заговоре против Республики!       — Конечно, виновны, — вздохнул Мортэ. — И мои братья, и сестра, считавшие, что я позор нашего рода. Не изменившие своего мнения даже тогда, когда стало известно, что я невиновен. Судья, судивший меня и приговоривший по ложному обвинению. И даже бывший король, подписавший мой приговор и лишивший меня титула и дворянства. Все они были заговорщиками. Соучастниками в заговоре не только против Республики, но и против гражданина Мортэ. За что и были приговорены Трибуналом Конвента, председателем которого являюсь я, а палачом — ты. Не забывай об этом.       Бертран мрачно хмыкнул и отвернулся к окну кареты, въехавшей на окраину Арля.        Ничего хорошего от этой поездки он не ждал. Впрочем, рядом с «Гражданином Смерть» — главным и самым жестоким судьёй Трибунала, ждать чего-то, кроме казней и пыток, было бы просто смешно. И к созданию этого чудовища, что уж тут говорить, он сам приложил руку. Как ни крути, но Мортэ, оставивший его в отместку без руки и глаза, был тут совершенно прав.

***

      Впервые надзиратель Бертран увидел бывшего герцога Мартена в каторжной тюрьме, куда парня отправили, заменив смертную казнь пожизненной каторгой.       Нашумевшее дело о многочисленных убийствах молодых девушек из низшего сословия, по которому обвинили юного Эмиля, было настолько громким, что вызвало народные волнения. И, как результат, приговор был максимально суровым. Но жизнь осуждённому убийце всё-таки сохранили, заменив смертный приговор на пожизненную каторгу. Хотя, наблюдая, во что буквально через несколько месяцев превратился этот бывший аристократ, Бертран понимал, что каторга для этого парня — лишь отсрочка неминуемой смерти. Такие, как он, здесь не выживали.       Заключённые сразу невзлюбили парня. Точнее, наоборот — полюбили его в весьма извращённой форме. Бертран, как и другие надзиратели, прекрасно представлял, что делали с молодым, и поначалу симпатичным парнем в общем бараке. Видел, как он выползал поутру с заляпанными кровью штанами и спермой на лице. Видел синяки, царапины и ушибы на исхудавших руках и теле, и обречённость в потускневших голубых глазах. Видел всё это, но ничего не предпринимал.        Наоборот — назначил себя личной Немезидой бывшего герцога. Отправляя его на самые тяжёлые и унизительные работы, наказывая за малейшие провинности, с удовольствием проходясь кнутом по некогда гладкой и чистой, а теперь худой, грязной и покрытой шрамами спине. Бил до тех пор, пока парень не терял сознание. Вполне справедливо считая, что он это заслужил. И считал так до тех самых пор, пока не пришёл приказ об освобождении заключённого Мартена.       Королевское правосудие промахнулось и ударило не по тому человеку. Убийства, в которых обвиняли молодого герцога, продолжились, и про них стало известно, как это ни пытались скрыть.       Столицу терроризировал маньяк, который, по множащимся в народе слухам, принадлежал к самому высшему свету. И хотя убийца, в конце концов, был пойман и казнён — известие том, что он оказался лейб-медиком королевы, доверия к власти не прибавило. Особенно в комплекте с ощутимыми проблемами с продовольствием из-за неудачной войны с соседями.       Эмиля Мартена освободили без всякой помпы, тайком, не только не вернув ему титул и положение, но и запретив появляться в столице. К чему, без сомнения, приложили руку его родственники, уже вполне освоившиеся с новым порядком наследования в семье. И парень, даже не сообразивший, что его освобождают, был просто выброшен за ворота тюрьмы в чём был — старой драной робе, измазанной грязью и нечистотами, и босиком.       К тому же, покормить бывшего заключённого, отсидевшего последние трое суток в карцере по приказу Бертрана, никому и в голову не пришло. И единственное, что Эмиль смог сделать — это пройти несколько шагов до ближайшего дома, щурясь на осеннее солнце мутными глазами, и рухнуть у его стены замертво.       Бертран, ожидавший несколько иного, был озадачен. Не так, по его мнению, должны были встречать выкупленного роднёй убийцу.       Впрочем, в неведении он пребывал недолго: в газете, попавшейся ему на глаза и пришедшей в Арль с приличным опозданием, вовсю полоскали старое дело Эмиля Мартена. И с явным злорадством сообщали об отставках лиц, причастных к этому делу, а также о панике среди родственников преступника, очень не желавших принимать обратно в семью блудного сына, запятнавшего весь благородный род герцогов Мартен пребыванием в тюрьме. Мальчишку, подыхавшего именно в это время рядом с помойкой захудалого городского трактира.       Иначе, чем судьбой, это трудно назвать — Бертран наткнулся на бывшего герцога на следующее утро, когда шёл на службу. Увидел в куче тряпья бродягу, вздрагивающего в ознобе, подошёл, и узнал под свалявшимися сальными волосами то самое знакомое лицо, бессмысленно смотревшее на него помутневшими, ничего не выражающими голубыми глазами. Которые он помнил ещё живыми и ясными.       Тот момент, когда Бертран, повинуясь какому-то порыву, стянул с себя шинель и закутал в неё почти невесомое исхудавшее тело, он потом вспоминал не один раз. Может быть, лучше было бы для всех, если бы будущий гражданин Мортэ так и умер под забором рядом с кучей отбросов.       Но случилось то, что случилось.        И Бертран, прошептав:        — Дождись меня, я сейчас, — заторопился на службу, твёрдо решив отпроситься и помочь несчастному парню.       К несчастью, так сложилось, что в этот день он был не единственным, кого волновала судьба парня.  Высокий столичный гость уже вовсю скандалил в кабинете начальника тюрьмы и требовал предъявить ему бывшего заключённого.

***

      Максимилиан Ро, будущий глава Конвента, приехал за Эмилем Мартеном не из чувства сострадания или жалости к бывшему герцогу. И то и другое «Непреклонному», как его называли и друзья, и враги, было совершенно чуждо.       Ему нужно было орудие, таран, при помощи которого он собирался вынести ворота королевского дворца. Затем, чтобы самому стать там хозяином. А невинно пострадавший от произвола королевской власти известный человек — что может быть лучше для этой цели? Принадлежащие Максимилиану газеты уже подготовили почву, накалив обстановку до предела.       Король, напуганный размахом недовольства, даже согласился созвать Конвент, чего не делали уже не одно поколение. Оставалось только добавить несколько капель, которые должны были переполнить «чашу народного терпения», и, смыв мутной волной старую власть, вознести его, Максимилиана Ро, избранного уже в Конвент, на вершину власти.       Одной из этих капель, помимо прочего, и должно было стать дело бывшего молодого герцога. И теперь, донельзя раздражённый препятствием в своих планах, Ро бушевал как тайфун в кабинете перепуганного начальника тюрьмы.       Появление Бертрана, прибывшего в расстроенных чувствах и без форменной шинели, стало отдушиной для его начальника. Поглядывая на утомившегося от угроз и обвинений Максимилиана, нервно листавшего в кресле какие-то бумаги, он накинулся на подчинённого, явившегося одетым не по форме, да ещё и посмевшего попросить отпустить его со службы. А тот, пытаясь оправдаться, упомянул имя Эмиля Мартена. Навостривший уши Ро пружиной вскочил с кресла — и всё завертелось.       Почти бездыханное тело было перенесено в трактир, из которого слуги Максимилиана выкинули всех посетителей. Доктор, которого Макс, не обладавший крепким здоровьем, всегда возил с собой, осмотрел парня. И, злобно косясь на форму Бертрана, озвучил такой список болезней и повреждений, что дыбом встали волосы не только у Ро, но и у надзирателя с его начальником, давно привыкших в тюрьме ко всякому. Представить, что такое могли делать с человеком, пусть даже считая его убийцей, да ещё на глазах у охраны, было решительно невозможно.       Максимилиан, впрочем, от шока отошел быстро, и уже к вечеру его карета и отряд сопровождения вместе с закутанным в одеяла бредящим Эмилем и Бертраном, получившим отпуск, отправились в столицу.       Бертрана уговорил поехать Максимилиан Ро, посчитав, что надзиратель может пригодиться. И он не ошибся.       Эмиль долго приходил в себя. Физически он так и не восстановился: отбитые почки и многократно порванный анус наградили его непроходящей постоянной болью, заставлявшей регулярно принимать опиаты. А застуженные в тюрьме лёгкие угрожали в самом скором времени совсем свести в могилу.       Но гораздо хуже было то, что спасённый усилиями докторов от скорой смерти парень был невменяем. Ничего не помнил и не узнавал никого, кроме своего бывшего надзирателя, перед которым так и норовил при любой возможности упасть на колени.       Максимилиан почти было уже поставил крест на своей затее, но как-то, совершенно случайно, заметил, с какой ненавистью Эмиль смотрит на своего бывшего тюремщика.       Ро, по праву считавший себя обладателем совершенно фантастического дара убеждения, поменял планы и, засучив рукава, взялся за работу. Вылепив из парня то, что ему требовалось.        Идеи «справедливости и общего блага», к которым сам Максимилиан относился с изрядной долей цинизма, оказали просто волшебное воздействие на ослабленный испытаниями разум Эмиля Мартена.       Это и стало отправной точкой для выздоровления. Относительного, конечно. Того, кем стал Эмиль, уже нельзя было назвать герцогом Мартеном. После «лечения» молодой герцог Мартен превратился в гражданина Мортэ — верного пса Максимилиана Ро.       Фамилию Эмиль поменял сразу же, как смог, больше не желая иметь ничего общего со своими родственниками. А огромное наследство, оставшееся после скоропостижной смерти своего отца, он передал на нужды клуба, возглавляемого «Непреклонным Ро». Отведя тем самым от себя подозрения — уж больно странной была смерть его отца, задушенного так и не найденным грабителем прямо у себя в кабинете.       Эмиль нашёл для себя цель в жизни — возмездие. Возмездие всем, кто был замешан в том, что с ним произошло. Родственникам, отказавшимся от него, судебной системе, сфабриковавшей дело, каторжникам и охранникам, издевавшимся над ним, королю, лишившему титула и положения. Всей королевской власти.       Эмиль, избранный при помощи Максимилиана Ро и денег покойного отца на должность председателя Трибунала победившего к тому времени Конвента, занялся восстановлением справедливости со всем возможным энтузиазмом. Заливая страну реками крови и не забывая во всем поддерживать своего благодетеля — ставшего председателем Конвента Максимилиана Ро.       «Гражданин Смерть» — как его прозвали, прославился смертным приговором низложенному королю, казнённому вместе со всей семьёй.       Все родственники бывшего герцога Мартена, до которых смог дотянуться Трибунал, тоже отправились на плаху. Не церемонился гражданин Мортэ и с бывшими чиновниками, стражниками и судьями — приговор для попавших в Трибунал был всегда одинаков. Смерть.       Сделал исключение Эмиль только для судей, которые осудили его — они были отправлены в ту же каторжную тюрьму, что и он сам в своё время. Её «гражданин Смерть» решил оставить напоследок.       Впрочем, было еще одно исключение — приговор Бертрану, оставшемуся без руки и глаза за «пренебрежение своими служебными обязанностями». Затем, после выздоровления и промывки мозгов — тут по старой памяти помог Максимилиан, бывший надсмотрщик стал личным палачом «Гражданина Смерть».  Благо, с механическим устройством для казни, изобретённым верными сынами Республики, можно было справляться и одной рукой.

***

      — Гражданин Мортэ, мы приехали, — гвардеец Трибунала, почтительно наклонившийся к дверце кареты, отсалютовал сидящим. — Уже открывают.       Эмиль Мортэ окинул взглядом распахнувшиеся перед ним ворота, тяжело спустился из кареты. И, опираясь на трость, вошёл в ворота тюрьмы, выпустившей его всего лишь два года назад.       Кашель разрывал горло. Эмиль чувствовал, что ему немного осталось, и спешил выполнить задуманное. Последний штрих в его возмездии.       — Сколько нужно времени, Бертран? — Мортэ кивнул на плотников, уже начавших собирать привезённое им из столицы новомодное приспособление для обезглавливания.       — Полчаса, гражданин Мортэ. И всё будет готово, — Бертран подошёл поближе и, обведя рукой строение тюрьмы, спросил: — Ты что, их всех собираешься казнить? Всех без исключения?       Мортэ мрачно усмехнулся, опять закашлявшись:       — Не считай меня хуже, чем я есть. Только тех, кто действительно виновен. Старая власть была слишком мягка к убийцам и насильникам. У Республики нет ни сил, ни желания сохранять им жизнь.       Подбежавший к Мортэ начальник тюрьмы склонился в подобострастном поклоне. Пот заливал его бледное и испуганное лицо.       — Списки заключённых, — потребовал Эмиль. — Кресло, стол и письменные принадлежности. В общем, всё, что нужно для выездного заседания Трибунала. И начинайте выводить заключённых. По одному.       Красный от крови тюремный двор производил гнетущее впечатление даже на привыкших ко всему гвардейцев. Которые становились всё бледнее и бледнее. А Мортэ, наоборот, казалось, расцветал с каждым ударом тяжёлого треугольного ножа по шее очередной жертвы.       Одуревшие от крови гвардейцы оттягивали очередное обезглавленное тело, укладывали его вдоль стены, вытряхивали голову из подставленной корзины, и тащили следующего приговорённого.       Кричащее, вырывающееся тело бросали на деревянный стол, просовывали голову в углубление, и мрачнеющий всё больше с каждым разом Бертран дёргал за верёвку.       Последними притащили начальника тюрьмы и нескольких надзирателей — у Эмиля была очень хорошая память. Пока Мортэ вписывал их имена в приговор, всё уже было кончено.       — Бертран, всё, закончили! — звук падающего ножа прервал Эмиля. — Бертран?       — Гражданин Мортэ? — растерянный гвардеец показал на тело, лежащее на станке. — Он… он сам это сделал. Сказал, что Вы кровавое чудовище, и он тоже, и сунул голову под нож…       Эмиль Мортэ, побагровев, вскочил с кресла и выбежал из кабинета теперь уже покойного начальника тюрьмы.       — Как?! Как он мог бросить меня?! — Мортэ закашлялся, прижимая руку к груди. Кровь хлынула у него изо рта. Он рухнул на колени. — Только я сам мог и должен был его казнить! Как…       Мортэ захрипел и рухнул на землю. Кровь толчками лилась у него из горла. Гвардейцы, столпившиеся вокруг, не знали что делать. Начальник для них был олицетворением самой смерти. И то, что он так просто умрет у них на глазах, не укладывалось в голове.       В распахнутые ворота погрузившейся в тишину тюрьмы влетел на лошади запыхавшийся гонец.       — Где гражданин Мортэ?! В столице беспорядки! Максимилиан Ро арестован! Вас срочно требуют в Трибунал!       Гвардейцы расступились, открыв лежащий в луже крови труп. Гражданин Мортэ удовлетворённо и спокойно улыбался окровавленными губами. Герцог Эмиль Мартен умер снова. Теперь уже окончательно.